Хронология тюркских языков и лингвистические контакты ранних тюрков

Тюркская языковая семья представляет собой благодарный материал для применения различных методик классификации и хронологизации языков. Во-первых, она достаточно велика (можно оперировать как отдельными идиомами по крайней мере 35 современными языками и диалектами и не меньше, чем шестью хорошо записанными древними и средневековыми языками). Во-вторых, она относительно молода, и история тюркских народов по большей части хорошо задокументирована; таким образом, генетические классификации тюркских языков могут быть проинтерпретированы в терминах реальной истории. Основная трудность при классификации и хронологизации тюркских языков состоит в многочисленных контактах между языками в высокой степени сходными и часто сохраняющими взаимопонимание. В связи с этим тюркологами предлагалось несколько классификаций тюркских языков. Самыми популярными из них, к настоящему времени, являются классификация Н. А. Баскакова (см. с. 767), которая направлена прежде всего на интерпретацию исторических источников, что не всегда хорошо соответствует собственно лингвистическим данным, и классификация, основанная на предложениях А. Н. Самойловича (см. с. 768), сейчас уже претерпевшая определенные изменения, которая опирается на фонетические и морфологические признаки; правда, мы не можем быть уверены в том, что эти выделяемые на поверхностном уровне признаки являются действительно наиболее релевантными для генетической классификации, но несомненно эта классификация соответствует определенной лингвистической реальности, отражая по крайней мере одну из географических группировок тюркских языков в течение их истории. Практически этой последней (с небольшими модификациями) классификацией мы и пользовались в предыдущем томе нашего издания, “Региональные реконструкции”.

Классификация тюркских языков по Баскакову

Классификация "по Самойловичу"

Ниже предлагается опыт построения абсолютной хронологии распада тюркской семьи языков, основанной на лексико-статистических данных. Такие попытки предпринимались прежде, но до сих пор не проводилось обследования стоcловников по абсолютному большинству языков 224 . В наших списках представлены релевантным образом все языки, для которых к настоящему моменту реально собрать стословники по письменным источникам. Стословники собирались по уточненному списку значений Яхонтова — Старостина и обрабатывались по уточненной методике Старостина, с обнулением опознаваемых заимствований 225 , в программе Starling.

224 Последняя по времени известная нам работа —Дьячок М.Т. Глоттохронология тюркских языков (предварительный анализ). Наука. Университет. 2001. Материалы Второй научной конференции. Новосибирск, 2001. С. 14—16. В кратком сообщении автор не приводит самих стословных списков, собранных им для турецкого, узбекского, татарского, чувашского, саларского, тувинского, якутского, хакасского, казахского, киргизского, туркменского, азербайджанского, поэтому нам довольно трудно судить о методике сопоставления. Отметим выводы, сходные с нашими: раннее выделение булгарской, якутской и тувино-тофаларской ветвей; отсутствие специфической генетической близости якутского и тувино-тофаларской группы; принадлежность других сибирских языков в целом к “западной” группе. Остальные выводы автора имеют довольно смутный статус.

225 О методике глоттохронологических подсчетов см. подробно Бурлак С.А., Старостин С.А. Введение в лингвистическую компаративистику. М., 2002. С. 82—85.

Глоттохронологическое древо тюркских языков по неотредактированным спискам

Глоттохронологическое древо тюркских языков по отредактированным спискам

Еще один момент, который необходимо обсудить в связи с методом классификации языков по “общим инновациям”, состоит в следующем. Ставя задачи в рамках сравнительно-историчеcкого языкознания, лингвист вынужден исходить из “древесной” модели изменения языковых явлений: другие модели, вроде “волновой”, исключены самой сущностью компаративистской процедуры. Однако в ситуации относительно недавнего разделения языковых идиомов, при сохранении взаимопонимания между носителями этих идиомов, довольно часто приходится сталкиваться с явлениями типа “волновых”, когда какая-то инновация распространяется через границы идиомов. Интерпретация таких явлений в рамках сравнительно-исторического языкознания, очевидно, должна быть устроена следующим образом. Если в момент вхождения диалекта в некоторую группировку (обеспеченную общими политическими, экономическими или географическими границами) в нем возникает определенная инновация, общая для этой группировки, то при исследовании рефлексов этой инновации для нас исходным узлом генеалогического древа будет именно эта группировка; предположим, однако, что в части диалектов этой группировки имеются следы архаического явления, общие с чертами диалектов другой группировки. В этом случае мы получаем другое, причем более старое древо с другими узлами, соответствующими другим, более старым группировкам диалектов. Таким образом, лингвогеографический подход в данной форме должен позволять получить относительную хронологию перегруппировок диалектов (или близкородственных языков).

Задачей компаративиста в этом случае является установление относительной хронологии различных генеалогических древ. Это, как и в других случаях, достигается установлением порядка действия правил перехода от реконструированного состояния к рефлексным состояниям. А именно, в тех случаях, когда рефлексное состояние может быть представлено как результат действия правила F1 на результат действия правила F2, порядок действия правил определяется как F2, F1. Тогда, если действие этих правил образует узлы на генеалогическом древе, генеалогическое древо, полученное F2, должно считаться более архаичным и генетически первичным, а генеалогическое древо, полученное F1, — вторичным. При этом, несомненно, оба полученных древа отражают определенную лингвистическую реальность. Подчеркнем также, что все узлы любого генеалогического древа отмечают не момент возникновения или период существования предполагаемой языковой единицы, но момент расхождения двух единиц-потомков. В дальнейшем мы будем называть изоглоссами правила, которые могут приводить к образованию узлов на генеалогических древах; те изоглоссы, которые релевантны для упорядочивания древ, мы будем называть связанными.

ПРАТЮРКСКАЯ ЭПОХА

Первый узел обоих наших генеалогических древ — это отделение чувашского от других языков, обычно определяемое как отделение булгарской группы. Это разделение с точки зрения процессов изменения языка выражено в фонетике следующими наиболее яркими изоглоссами: 1) озвончение пратюрк. *t- > общетюрк. *d- перед звонкими смычными, *rи *r' (следы такого озвончения обнаруживаются в огузских и саянских языках, но отсутствуют в дунайско-булгарских заимствованиях в венгерский); 2) развитие пратюрк. *l', *l‰, *r'в булг. % *с, *r в соответствии с общетюрк. *“, *“, *z; 3) развитие в булг. *-δ->jв основах, содержащих r, и *-δ-> -r- в других контекстах (хронологически это правило, видимо, можно считать последним из трех, поскольку оно могло действовать после совпадения в булг. *rи *г\ ср. чув. xujъr 'кора' < пратюрк. *Kar-öyf). 767

В морфологии это следующие (не упорядоченные относительно друг друга) процессы: a) общетюркский и булгарский воспользовались двумя различными путями грамматикализации показателей множественного числа: булгарский использовал старое постпозитивное местоимение *sayin 'все', общетюркский — один из старых суффиксов собирательных имен, *-lar (отметим, что в обеих ветвях можно обнаружить следы старого показателя (парной?) множественности *-r'); b) в парадигме именного склонения общетюркский заменил старый аффикс генитива -(i)ŋ (с распределением после гласного и согласного конца основы) на аффикс -(n)iŋ, извлеченный из переинтерпретированных местоименных форм; булгарский, напротив, сначала сохранял -(i)ŋ, а позже развил -(n)iŋ для посессивно-именной парадигмы и существительных, основа которых содержит те же гласные, что и личные местоимения; c) общетюркский потерял причастие ожидаемого будущего на -s, сохранив это образование только для отрицательных форм неопределенного будущего; булгарский, напротив, сохранил это причастие. На обоих древах соответствующий узел датируется около -30 — 0 гг. до н.э. Мы связывали бы эту дату с миграцией части хунну из Западной Монголии на запад, через северный Синьцзян в Южный Казахстан, на Сыр-Дарью в 56 г. до н.э.

В связи с такой датировкой распада пратюркского языка встает проблема датировки иноязычных заимствований в пратюркский (то есть таких, закономерные рефлексы которых мы находим и в булгарской группе, и в общетюркском). В качестве свидетельства контактов пратюркского с соседними языками можно привести ряд китайских заимствований в пратюркский до отделения булгарского и, возможно, несколько слов, которые могут интерпретироваться как заимствования из какого-то восточно-иранского языка, по фонетическим развитиям напоминающего сакский.

Китайские заимствования в пратюркском

Обзор предполагаемых ранних китаизмов в тюркских языках можно найти в Шервашидзе 1989. Здесь мы рассматриваем только наиболее несомненные из них, причем заимствованные в пратюркский (т.е. наличествующие и в общетюркской, и в булгарской ветвях). Китайские параллели приводятся по базе китайских иероглифов, составленной С.А.Старостиным (проект “Tower of Babel”, www.starling.rinet.ru).

Для датировки китаизмов в пратюркском мы воспользовались уточненной периодизацией китайского языка в Старостин 1989. По нашим датировкам распада пратюркского следовало бы ожидать заимствований из языка Западного Хань (3 в. до н.э. — рубеж эры) или Восточного Хань (рубеж эры — нач. 3 в.н.э.). Учитываются следующие фонетические развития.

Восточное Хань уже дает возможность предполагать переход латералов во фрикативные перед краткими гласными (Старостин 1989, 468—469) и даже l > d в инициали (Старостин 1989, 469). Окончательно переход L > D установлен для раннего постклассического древнекитайского (с 3 в.н.э.), и тогда же окончательно r,rh>l,lh (Старостин 1989,476). Переход pr- >p- также окончательно проходит в раннем постклассическом древнекитайском. Сочетания типа Tr- дали ретрофлексные еще в Западном Хань. Терминаль -rуже в классическом древнекитайском дала -n (Старостин 1989, 711). Lh > z'b перед кратким в Восточном Хань (Старостин 1989, 468), T > c' перед кратким в Восточном Хань.

1. *alaču-k 'хижина, шалаш, маленькая юрта': др.уйг. alaču; крх.-тюрк. alacu (МК); кум. alacyq, башк. alasoq, ккалп. ylasyq, каз. lasyq, кирг. alacyq, алт. alančyq, хак. alačyx, шор. alančyq; тув., тоф. alazy; як. alaha; (?) чув. las' 226font> . См. СИГТЯ 1997, 497–498. Сопоставляют с поздне-др.-кит. la-λia? 'деревенский домик', состоящим из двух слов: 1) 廬 совр. кит. lü 2, ср.-кит. lö, др.-кит. r(h)a 'hut, shelter; to lodge' Karlgren 0069; 2) 舍 совр. кит. she 3, ср.-кит. sa, др.-кит. *λia?-s 'to rest, stop; lodging house'. Karlgren 0048 a-b. Датировка: r- > l- в раннем постклассическом древнекитайском, при сохранении негубной финали, то есть обязательно до позднего постклассического древнекитайского; латерал > фрикативный перед кратким гласным — начиная с Восточного Хань; общая дата — начало 3 в. н.э.

2. (?)*altun, чув. yltan 'золото', см. СИГТЯ 1997, 402. Возможно, сложение *a:l 'алый, красный' и *tun, где вторая часть — предположительно китаизм: 銅 совр. кит. tong2, ср.-кит. dug, др.-кит. Log 'медь, латунь, бронза' [Хань] Karlgren 1176 d. Датировка: L > D, начиная с Восточного Хань, т.е. начиная с рубежа эры.

3. *gümül 'серебро': рунич. kümüš, крх.-уйг. kümüš, IbnM gümüš. В современных языках это слово сохранилось повсеместно; в С.-В. — хак. kümüs, тув. xümüš; як. kümüs, чув. kə w mə w l. СИГТЯ 1997, 404-405. Предположительно из др.-кит. *kəmliew: 1) 金 совр. кит. jin 1, ср.-кит. kim, др.-кит. kəm 'metal' Karlgren 0652 a-c; 2) 鐐 совр. кит. liao 2, ср.-кит. liew, др.-кит. r(h)ew 'bright silver' [Хань]. Датировка: r, rh > l, lh начиная с раннего постклассического древнекитайского, т.е. с начала 3 в., не позже ср.-кит.

4. *demür 'железо': рунич., др.-уйг. temür (temir), МК temür, тув. demir; як. timir; чув. timər. СИГТЯ 1997, 409-410. Из поздн. др.-кит. *diēt-mwyt (=mwut) 'железная вещь', диал. поздн. др.-кит. источник должен был звучать diēr-mwur, ср.: 1) 鐵 совр. кит. tie 3, ср.-кит. thiet, др.-кит. Ibît 'железо'; 2) 物 совр. кит. wu4, ср.-кит. müt, др.-кит. mhət 'variety; variety of objects, objects, things' Karlgren 0503 h-i. Датировка: l > d в инициали начиная с Восточного Хань, т.е. с рубежа эры; отражение терминали -t как -r — диалектное явление, плохо датированное “снизу”, до 7 в. н.э.

5. *bek 'титул' начиная с рунич. Орх. (КТб 3, 6; Тон 40), др.-уйг. (ThS II 5) beg, як. bi:. Чув pik- компонент имен собственных, pike 'барышня'. СИГТЯ 1997, 320. К постклассическому древнекитайскому рек Старостин 1989, 688: 伯 совр. bo 2, ср.-кит. paik, др.-кит. рrак 'быть старшим, старейшиной рода'. Karlgren 0782 i. Датировка: Западное Хань и Восточное Хань сохраняют инициаль pra-, т.о., 3 век н.э.

226 Возможно, в чув. кыпч. заимствование — не вполне ясен вокализм.

6. *čerig 'войско', булгар. sarak, чув. sam, як. serii. Связывают с ср-кит. сеп: 戰 совр. кит. zhan 4, ср.-кит. сеп, др.-кит. tar-s 'драться, сражаться; дрожать, бояться' Karlgren 0147 r. Датировка: по развитию инициали в аффрикату Восточное Хань, т.е. рубеж эры — 3 в.н.э. Но конечный r > n в классическом древнекитайском (5 в. до н.э. — 3 в.н.э.) 227 . Эволюция корня в Старостин 1989: доклассический древнекитайский tarh > классический древнекитайский tanh > Западное Хань tanh > Восточное Хань tjanh, ‰anh, постклассический древнекитайский сеп. Неясно.

7. *bitig 'письмо', чув patü, см. Федотов 429. Обычно возводят к ср-кит. pit Щ совр. кит. Ы 3, ср.-кит. pit, др.-кит. prət 'кисть для письма, инструмент для письма' [позднее Чжоу]. Karlgren 0502 d. Датировка: Переход pr- >p- окончательно проходит в раннем постклассическом древнекитайском, т.е. к началу 3 века, верхняя граница — среднекитайский (отпадение смычных терминалей, до VII в.)

8. Др.-уйг. kilin 'свиток', дун.-булг. *küinig > др.-болг. кънига, венг. könyv. См., например, Фасм. 2 262-263. К кит. 卷, совр. Juan, ср.-кит. kwen, др.-кит. k w ren?-s 'reel, coil, volume'. Karlgren 0226 a. Датировка: аналогично предыдущему (по переходу kr- > k-), ранний постклассический древнекитайский, начало 3 в.

9. *bengü 'вечный', с рун. bengü, МК mengü, в совр. языках повсеместно, включая як. и тув., из др.-уйг. заимств. п.-монг. mönge. Як. и тув. фор мы могут быть монголизмами. См. ЭСТЯ 1978, 113-114. Из кит. man + ko 1) 萬 совр. кит. wan 4, ср.-кит. mwan, др.-кит. mans (

rs) 'be ten-thousand, myriad' Karlgren 0267 a-b; 2) 古 совр. кит. gu 3, ср.-кит. ко, др.-кит. кё? 'быть старым, древним' Karlgren 0049 a-e. Датировка: Переход кё? > ко тоже постклассический древнекитайский (Старостин 1986, 687), начало 3 в.

10. *čyn, c МК, тув. šyn, чув. čan 'правда', см. Федотов 2, 402. К кит. 貞 совр. zhen 1, ср.-кит. ten, др.-кит. tren 'to test, try out, correct', 'chaste, pure'. Karlgren 0834 g-i. Датировка: если предположить, что ретрофлексный зубной в инициали мог адаптироваться при заимствовании как аффриката, то возможно Западное Хань, т.е. 3 в. до н.э. — рубеж эры.

11. *deng ' равный' с рунич., тув. teng, чув. tan, см. Федотов 2, 170-171. К кит. 等, совр. deng3, ср.-кит. Un, др.-кит. teng? 'rank, degree, grade, class' [позднее Чжоу] Karlgren 0961 i. Датировка по китайской фонетике не ограничена.

12. *don 'одежда', с др.-уйг., тоф. don, тув. ton, чув. tum, см. ЭСТЯ 1980, 262-263. К кит. совр. duan 1, ср.-кит. twan, др.-кит. tor 'black straight robe'.

Соответственно, в высшей степени сомнительными следует считать все гипотетические ранние китаизмы в пратюркском с заменой n на r.

Датировка: форма типа др.-кит. toFn, т.е. с переходом терминали -r > -n, но до дифтонгизации медиали — позже раннедревнекитайского (XI в. до н.э.) и не раньше среднекитайского (VII в.).

13. *kög 'мотив', с др.-уйг., тув. xög, тоф. xög, як. küj, чув. kəvə, см. СИГТЯ 1997, 614. К кит. 曲 совр. qu 1, ср.-кит. khöuk, др.-кит. khok 'be curved, bent', с Хань фиксируется значение 'музыкальное произведение, мелодия'; Karlgren 1213a. Датировка: верхняя граница, по-видимому — постклассическое древнекитайское khok Старостин 686 (т.е. до 3 в. включительно).

14. *syr 'цвет, краска, лак' с МК, чув. sara, см. ЭСТЯ 2003. Принято возводить к кит. 漆 совр. qi 1, ср.-кит. chjit, др.-кит. shit 'lacquer tree, lacquer (Rhus vernicuflua)' Karlgren 0401 b. Фонетически такое происхождение кажется маловероятным, разве что в результате адаптации др.-кит. sh- > тюрк. s-, и тогда датировка имеет верхнюю границу: до постклассического древнекитайского, то есть до 3 в. н.э. (при этом из гипотетического диалекта, где -t > -r, ср. выше). Другая возможность — заимствование из кит. 刷 совр. shua 1, ср.-кит. swet, др.-кит. srot 'to rub, scrape [позднее Чжоу]' с последующим развитием 'to smear, paint > print' Karlgren 0298 a. Тогда датировка определяется снизу падением -r-: Западное Хань, 3 в. до н.э., но до ср.-кит. включительно (VII—X вв.).

15. *jincü 'жемчуг' с рунич., в совр. яз. — кроме Сибири, булг. *jincü> венг. gyöngy. К кит. 1) 真 совр. zhen, ср.-кит. cin, др.-кит. tin 'настоящий, подлинный' Karlgren 0375 a; 2) 珠 совр. zhu 1, ср.-кит. ей, др.-кит. to 'жемчуг' Karlgren 0128 e. Датировка: T > c' перед кратким в Восточном Хань, т. е. с 0-3 в. н.э.

Сам набор заимствованных слов очерчивает определенный круг культурного взаимодействия: ремесло — в частности, металлообработка, война, письменность, искусство, предметы роскоши, философские понятия. Датировки по фонетическим особенностям заимствований в совокупности указывают на 3 в. н.э. Как объясняется расхождение этой датировки с глоттохронологической (рубеж эры)? Если принять, что последняя соответствует времени выпадения первого слова из стословного списка, то следует полагать, что после этого еще по крайней мере 3 века разделившиеся тюрки продолжали довольно активные контакты, и в их языках не проходило существенных фонетических изменений. В частности, из описанных выше связанных изоглосс для датировки первой материала нет, так же и для третьей, но для второй получаем нижнюю границу: не раньше 4 в. н.э. (по слову *gümiü' 'серебро'). Надо отметить, что соответствующую предполагаемой историческую ситуацию мы можем видеть в истории разделения гуннов на северных и южных: первое такое разделение и уход северных гуннов на запад произошли, как было сказано выше, в 56 г. до н.э., причем считается, что эта группа гуннов была уничтожена китайцами, а оставшиеся гунны оказались под властью Китая; второй раскол гуннов на северных и южных происходит в 48 г. н.э., с этого времени северные гунны постепенно смещаются в западную Монголию и далее в Восточный Туркестан, в Джунгарию, а в 155 г. мигрируют в Восточный Казахстан и Семиречье, где живут до 5 в. н.э. 228 . Вероятно, что первая группировка не была уничтожена физически, а только потеряла государственность, а затем вторая слилась с ней, принеся с собой культурные китайские заимствования.

Возможные восточно-иранские заимствования в пратюркский

1. *dāna 'теленок': ср.-кыпч. (с 14 в.) tana 'теленок', чат. tana 'двухлетний теленок'; в новых языках: тур. dana 'теленок', гаг. dana 'двухгодовалый теленок', аз. dana 'теленок', турк. tana 'теленок' (без различия по полу); салар. tana 'телка'; кар. tana 'теленок', кум., банк, tana 'двухгодовалый теленок-бычок', тат. tana 'двухгодовалая телка', ног., ккалп. tana 'телка по второму году', каз. tana 'годовалый теленок-бычок', кирг. tana 'телка по второму году'; чув. tyna 'телка (перезимовавшая)'. VEWT 460, Федотов 2, 267 229 , ЭСТЯ 8. Булгар. *tynag > венг. tinoM 'телка' Gomb. 130 (не ясна глухость). Предполагается заимствование из иран. (авест. daenu 'самка животного', ср. санскр. dhenu- 'корова' (из “дойная”), хор. dyn 'женщина', язг. δang 'имеющая детей (о женщине, самке)' < *dainu-kā, хсак. dmü 'корова' Bailey 159, Расторгуева - Эдельман 2, 447). Наиболее правдоподобным в этом случае кажется заимствование из языка северного ираноязычного населения, близкого к сакскому, который единственный из иранских языков дает для слова значение 'корова', и где возникает первый гласный i, давший в пратюркском источник рефлексов а закрытого.

2. *dorak 'сыр': см. ЭСТЯ VIII (в печати). Традиционно его напрасно объединяют с крх.-тюрк. tar 'пахта', як. tar 'замороженная простокваша', к которому также фонетически подходит чув. tora(x) 'простокваша' Федотов 2, 253 и монг. tarag, с SH tarah 'простокваша' (которое потом заимствова лось из монг. в тув. и маньчж.). Для этого последнего блюда восстанавли вается название ПТ *tar-aq 'вид простокваши', возможно, слово, общее с монг., но возможно и заим. в монг. из древнетюркского. Основа torak не совпадает с *tar-aq ни фонетически, ни семантически; фиксируется с AbûH и чаг., халадж. tuorāq, турк. doraq, тур. диал. torak и dorak; чув. tora, tъwara; дун.-булг. заим. в венг. tura 'творог'; значение везде 'род творога, сыра'. См. обсуждение этимологий в ЭСТЯ 8, Doerf. 3, № 1195, VEWT 490. Эта основа может быть заимствованием из ср.-иран. *tura-ka, ср. ав. türi- 'створоженное молоко', имеющее ИЕ этимологию (см. Аб. 3, 319; из иранских форм ср. еще сак. (сомнительное) ttüra 'сыр' Bailey 132, см. еще 124 tav- 'киснуть', осет. turae 'жирный суп'. (Вторая тюркская основа, впрочем, также может быть иранизмом, ср. ав. tayuri- 'род хлеба' Barth. 647, зороастр. пехлеви *ter, но семантическое сходство здесь значительно меньше, фиксация хуже). Все иранские следы — северные восточно-иранские. Заимствование должно было пройти до общетюркского озвончения.

Датировки приводятся по: Кляшторный С.Г. Гуннская держава на востоке. // История древнего мира. Упадок древних обществ. М., 1989; Крюков М.В., Переломов Л.С., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы в эпоху централизованных империй. М., 1983, глава 2: Древние китайцы и их соседи: этнорасовая характеристика, с. 56—104. Но предлагаемой там параллели монг. cinoo 'теленок' не существует: это 'волк'.

Заметим, что оба этих заимствования относятся к области молочного животноводства и содержания крупного рогатого скота, что кажется довольно естественным для ранних тюрко-восточно-иранских контактов (ср., например, основные семантические поля, в которые вошли иранские заимствования в финно-угорских языках)

3. (?)*dura 'башня, укрепление; четырехгранная бревенчатая или каменная постройка': с крх.-уйг., общетюрк., в т.ч. сибирское (без чув., як., тув.). См. СИГТЯ 1997, 486. Заим. в монг. tura 'крепость, город', зап.-бур. tura 'изба'. Алтайской этимологии не обнаружено. В принципе возможно заимствование из языков северного ираноязычного населения: ср. сак. ttaura 'стена' Bailey 134 (от глагола tau- 'cover'), осет. tyrg 'сени, навес, балкон, двор' Абаев 3, 341. Для сакского можно было бы предполагать тюркизм, но осет. не может быть тюркизмом, ср. к тому же скр. torana 'ворота'.

4. Возможно, к таким же древним заимствованиям можно относить зафиксированный в древнетюркском титул: орх.-тюрк., енис.-тюрк. tarqan, Pl. tarqat, др.-уйг. рунич. tarqan, Pl. tarqat, маних., будд. tarqan 'титул или должность; компонент имен собственных'; протобулг. ΤΑΡΚΑΝΟΣ 'титул'; крх.-тюрк. tarxan 'языческое название для эмира' МК; чаг. tarxan 'сословие, освобожденное от податей и имеющее ряд других привилегий; одно из племен Джагатаева улуса' (скорее, чаг. - обратное заимствование из монг.); более поздние тюрк, формы, скорее всего, также являются монголизмами, отражая в своей семантике либо позднее монг. сужение значения, либо ордынскую общественно-политическую реалию: турк. tarxan 'привилегированное сословие; перен. избалованный' = аз. диал. tarxan 'избалованный', башк. tarxan 'привилегированное сословие', кирг. darkan 'кузнец', ккалп. darqan 'свободный, привольный', як. darxan 'важный, почтенный'; чув. torxan 'имя собственное; привилегированное сословие; компонент ряда имен сверхъестественных существ' (последнее значение может восходить к пратюрк.). Федотов 2, 239-240, EDT 539, ЭСТЯ 1980, 151-153.

По остроумной гипотезе Э.Пуллиблэнка, этот титул может отражаться в на звании правителя гуннов шаньюй (др.-кит. чтение соответствующего кит. написания: *dan-γwaγ) - Pulleyblanк 1962, 91. тюрк. > монг. darkan: ср.- монг. darkan 'звание, совмещенное с определенными привилегиями' SH 32, письм.-монг. darkan 'мастер, сословие, свободное от податей' Kow. 1676, халха darxan 'сословие; мастер; кузнец', бур. darxa(n) 'кузнец; умелец; лично свободный', калм. darxn 'кузнец; сословие' Ramst. KWb 78. Многочисленные гипотезы о происхождении слова см. в Doerfer 2, 879, ЭСТЯ 1980, 152-153. Наиболее правдоподобной нам кажется иранская этимология, выдвинутая В.И. Абаевым: согд. trχ'n [tarxan] Gharib 9644 'титул' (в частности, князь Деваштич носил его, см. Фрейман 1962, 42—45), сак. ttar-kana- 'титул' (кажется, впрочем, тюркский), осет. tærxon 'суд', скр. tark- 'решать, предполагать, судить' с индоеврпейский этимологией (*tlk-, WP I 744 ), Аб. 3, 276—277.

Все иранские следы относятся к восточной группе. В тюркские языки слово должно быть заимствовано достаточно рано, поскольку монг. заимствование из тюрк. еще отражает начальную звонкость (следствие общетюркского, но не тюрко-булгарского, озвончения *t-любого происхождения в позиции перед сочетанием -rk- — см. Дыбо 2003), впоследствии устраненную везде, кроме огузской и саянской групп (ср. киданьск. dalayan Менгес ВЭ 155). Венг. tarchan 'olimjudex' (Абаев, со ссылкой на Мункачи), судя по значению, заимствовано непосредственно из аланского. Возможно, др.-уйг. terken 'царица', крх.-уйг. terken 'обращение к правителю; царица', хорезм.-тюрк. tārkān 'царевна' (Хосров и Ширин) EDT 544 представляет адаптацию восточно-иранского *tarkanaya- или *tarkanf: относительное прилагательное или женский род.

5. (??) arju, arsu МК, IM 'шакал, гиена', arju-la- 'стоять как шакалы' поздн. др.-уйг., MK (Cl. 200: “the -j- suggests a foreign (?) Sogdian origin”) - вост.-иран. *arsu 'медведь' > хсак. arm Bailey 8, согд. 'ššh Gharib 1770, ванеци yirz, пушту yaz, сарыкол. уиrх, санглечи xars, шугн. yürš. Изменение значения при заимствовании может объясняться табуизацией.

6. *kumlak 'хмель'. Действительно общетюрк. и даже пратюрк. слово. С МК qumlaq (кыпчак.); ср.-кыпч., чат. qumlaq 'растение, подмешиваемое в опьяняющий медовый напиток' Houtsma; Pav.C. 436. В новых языках: кыпч. кар. кумлак, кумлах, тат. кулмак;, сиб.-тат. кумлак; Тум. ЗС 152, тат. диал., башк. кумалак;, ног. кылмак 230 , каз., кирг. кулмак,, галт. куманак, хак. хумнах, шор. кубанак; чув. хамла; см. VEWT 299, EDT 628, ЭСТЯ 2000, 138-139, Федотов 2, 326. Булгар. > венг. komló (см. Gomb.BTLU 97, Gomb. 100-101, MNyTESz II 537). Из чув. языка заимствовано мар. umla, этЫа 'хмель' (см. Räs.ČLČ 235).

Предполагаемый иранский источник слова - аланский этимон осет. xymoelloeg 'хмель' - последнее этимологизируется в Аб. IV 261 как словосложение *hauma-aryaka “арийская хаома”. Этимология фонетически безупречна и семантически правдоподобна, названия хмеля в кавказских, тюркских, финно-угорских, славянских и германских языках объявляются аланизмами. Как правильно отмечает И.А.Шервашидзе, это единственный правдоподобный древний аланизм в тюркских языках. Заметим, что в других иранских языках рефлексы того же названия растения довольно твердо сохраняют значение 'хвойник, эфедра': *haumiā- (для некоторых из приводимых лексем возможна и реконструкция *hauma-) 'хвойник, эфедра': афг. uməm. 'кузьмичёва трава, эфедра, хвойник (ephedra)' (Асл.: 93), согд. (al-Bîrûnî) hwm 'Pflanzenname', перс, houm < эфедра, хвойник (ephedra)' (ПРСл II: 734), талыш. hoəme "хмель; плющ' (Пирейко ЛА. Талышско-русский словарь. Ì., 1976, ñ. 242), ср. авåст. haomya- q zum Haoma gehörig'; *haumāAna- "хвойник, эфедра': афг. umanm. 'кузьмичёва трава, эфедра, хвойник (ephedra)' (Асл.: 92), мундж. yumana "хвойник', йидга уптепа "хвойник'; *haumāka- 'хвойник, эфедра': вахан. (у)Шык 'хвойник, эфедра', тадясдиал. хйта 'хвойник, эфедра'; *haumdcî (+ак) 'хвойник, эфедра': шуга, amdjak 'эфедра, кузьмичева трава, хвойник' (Карамшоев 1: 91 231 ), рушан. amojak 'хвойник, эфедра', хуфск. amojak 'хвойник, эфедра' (см. Стебл.-Кам. НКР, Стебл.-Кам. Вах.) (см. Дыбо 1999).

230 Ног. купелек 'хмель' может быть новым осетинским заимствованием, либо просто производным по купе 'горшочек', ср. аз. KynV-mnVju 'фуксия' (вьющееся декоративное растение; цветы по форме похожи на цветы хмеля, но крупнее; букв, 'горшочек-цветок').

Хвойник, низкий кустарник семейства кипарисовых, не похож внешне на хмель, так что перенос семантики объясняется функционально: через переход на хмель для изготовления опьяняющих напитков. Но близкие к среднеазиатским виды хвойника распространены на Кавказе и в Северном Причерноморье (Деревья и кустарники СССР, 250), поэтому непонятно, зачем бы аланам в столь традиционной и ритуализованной области деятельности переходить на другой вид растения с переносом названия; однако талышская форма, безусловно, поддерживает осетинскую этимологию 232 . Хронология аланских фонетических переходов также не противоречит предположению о заимствовании в тюрк.

Тюрк, слово имеет, в общем, почти удоволетворительную алтайскую этимологию: ПАлт. *к'юто1¥'вид, пахучего съедобного растения', монг. *ко meli 'вид дикого лука/чеснока' Less. 487, халха xi/ui/i 'лук монгольский', ТМ *ximr/e-kte 'черемуха' ССТМЯ 1, 318, яп. *kamira 'вид чеснока' (EDAL). Булгарская форма могла бы послужить источником и славянским, и германским (ср. коллекцию булгаризмов в германских языках, собранную В.А.Терентьевым - Терентьев СТ) формам, и осет. слово также может быть булгаризмом. Во всяком случае, это подрывает надежность “единственного аланизма” в общетюркском. Если же все-таки принимать иранское происхождение пратюркского слова (в этом случае гораздо лучше выглядит семантическая сторона: чеснок и черемуха еще сопоставимы как резко пахнущие съедобные растения - и ср. параллельное соотношение в индоевропейском (черемуха - черемша), - но чеснок и хмель не сходны ни внешне, ни функционально, во всяком случае, хмель используется совершенно не как пахучее растение), то с хронологической точки зрения следует предполагать заимствование из языка восточноиранских носителей археологических культур Саяно-Алтайского региона, который, возможно, был близок к аланскому 233 .

231 В Зарубин 1960: 89 значение этого слова представлено еще следующим образом: 'род кустарникового растения, зола которого употребляется при изготовлении жевательного табака (нас)'

232 Ср. также Стебл.-Кам. НКР 56-57, где автор пытается свести к тому же слову мундж. название льна yılmaya через переход 'эфедра' > *'конопля' (реально не представленное) > 'лен', считая изменение семантики в осет. типологической параллелью.

233 Еще один возможный пратюркский иранизм — *bütnük 'мята': чув. pətnək, тат., башк. büt-пек 'мята', казах. bütnük 'просвирник'. Федотов 1, 428. В принципе чув. форма может быть кыпчакизмом, и тогда иранизм поздний, но источник неясен. С иранской стороны имеем осет. bit'na/bet'ina 'мята' — по предположению в Аб. 1, 263 < груз. p'it'na 'мята', но, возможно, наоборот (грузинское слово не имеет картвельской этимологии), — памир., шугн., барт. wiδn, руш. wuδn, вах. waδn, мундж. wMen, пушту welana, перс. pudina, сивенди pidin, курд. pun, афтари putunik (последнее может быть тюркизмом) и т.д. См. Стебл.-Кам. Вах. 386, Стебл.-Кам. НКР 121— 122, где иранские формы считаются адаптацией бродячего слова. Но по крайней мере восточно-иранские формы достаточно надежно возводятся к иран. глагольному корню *baud- 'пахнуть' (авест. baoδa- Barth. 000, согд. bwδ- Gharib 2879, Mgst. EPsh 86 *baudyana-); западно-иранские формы в принципе могут быть заимствованиями из вост.-иранского с оглушением. Тюрк. форма — если пратюркская — может быть восточно-иранизмом. О более поздних тохаризмах в тюркских языках см. ниже.

Судя по полученным глоттохронологическим датировкам для иранского древа, заимствования из восточноиранских языков в пратюркский должны были проходить в период после распада сакской и аланской ветвей (лексикостатистическая датировка 660 г. до н.э.), уже из языков среднеиранского типа, но, возможно, до распада сакской и пуштунской ветвей (лексикостатистическая датировка 290 г. до н.э.).

Пратюркский и тохарский

Список предположительных тохаризмов в пратюркском, предлагаемый А.Рона-Ташем в ряде его работ, кажется содержащим ряд сомнительных предположений, мы предпочли бы здесь относительно скептическую точку зрения, предложеную в Reinhart 1990 234 . Кроме общепринятых поздних заимствований, о которых см. ниже, практически все эти предполагаемые заимствования имеют достаточно обоснованные алтайские этимологии — см. EDAL. Исключение составляет тюрк. *bel'k 'пять', которое, впрочем, вряд ли в такой реконструкции (учитывающей чувашское развитие, см. СИГТЯ 2002, 350) может быть сопоставлено с пратохарским *pans 'пять' Adams №2099. Очень предположительно к тохаризмам можно было бы относить пратюркское название яблока — поскольку оно явно заимствовано из какого-то индоевропейского, но не из иранского языка, сохраняющего различие между r и l: *alma, крх.-уйг. alma (МК)

alymla (МК); чув. ulma (см. СИГТЯ 1997, 145) при ИЕ *amel- 'плодовое дерево, его плод' (др.-греч. ampelo-s f. `виноградная лоза', герм. *amil-oFn- f. 'какое-то плодовое дерево', галл. amella `Gaisblatt' WP I 179, возможно, также хетт. sham(a)lu, лув. nom. -acc. sg. samluwan-za `яблоко' Иванов-Гамкрелидзе 639-640), > скр. amra- m. 'дерево манго', иран. *(a)marna- Стебл.-Кам. НКР 103-104, (> финно-угор. *omarna- > фин. omena, морд. umar SKES 429—430) 'яблоко', *amru- 'груша' Стебл.-Кам. НКР 108. Предположительный источник тюркского слова должен был бы выглядеть как *amla 'яблоко' — рефлекс и значение, в принципе возможные для тохарского. К сожалению, тохарское название яблока не зафиксировано. Еще три фитонима, реконструируемых для пратюркского (имеющих закономерную чувашскую параллель) и подозрительных на индоевропейское (но не иранское, ср. кентумный рефлекс *-g'-) происхождение — *ekel 'желудь, шишка' (ср. ИЕ *aig'-il- 'дерево (вид дуба); его плод' WP I 10), *elmen 'ильм, осина, вяз' (ср. ИЕ *elem- 'дерево (вяз)' WP I 151) и *ab(u)s-ak 'осина, тополь' (ср. ИЕ *ap[u]s- 'осина, тополь, ясень' WP I 50, сопоставление предложено в Róna-Tas TE) ограничены в распространении - см. СИГТЯ 1997, 121, 126, 131 (что может быть обусловлено ограниченностью распространения соответствующих растений на нынешней тюркской территории — см. выше в разделе о ботанической терминологии и миграциях тюрок), и при этом не имеют твердых алтайских этимологий. Фонетически они вполне могли бы возводиться к общетохарским рефлексам соответствующих индоевропейских основ (распад общетохарского на языки А и В датируется глоттохронологически 20 г. до н.э.), но таковых рефлексов в тохарских памятниках не обнаружено.

Интересна коллекция потенциальных пратюркских заимствований в общетохарском, опубликованная А.Лубоцким и С.А.Старостиным (Lubotsky— Starostin; значительная доля этих этимологических предложений повторяют предложенные А.Рона-Ташем, но с обратным направлением заимствования): сюда входят следующие слова (не имеющие удоволетворительных индоевропейских этимологий):

1. тох. A кот, тох. B каит 'солнце, день' < ПТох. *kaun(V)-: ПТюрк. *gün(el)/*gunal (др.-уйг. кип `солнце, день', турк. gün `id.' и пр.) < ПАлт. *giojnu 'рассвет, дневной свет' (“Важно, что совмещение значений `солнце' и `день' довольно необычно для индоевропейских языков, что является сильным показанием в пользу заимствования” — А.Л., С.С.).

2. тох. A āle, тох. B alyiye* `кисть руки, ладонь' < ПТох. *āl'ye : ПТюрк. *ф'а `id.' (др.-уйг. aja, турк. а/а, и пр.) < *ālj'a < ПАлт. *р'а

1па (ПМонг. *haliga(n), ПТМ *palna ` кисть руки', возможно, также ПКор. *ра

г `охапка'). Заимствование должно быть относительно старым, до пратюркской замены *а/а < *ā

m `тишина', adv. `тихо, спокойно' : ПТюрк. *am- `быть тихим, спокойным' (др.-тюрк. amul, amyl `тихий, спокойный') < ПАлт. *агнК(ПМонг. *amu-, *ami- `отдыхать', ПТМ *а