Русское просвещение. Вариант для дам

О женском образовании в России допетровской эпохи нам мало что известно. По некоторым оценкам, в средневековой Руси грамотность достигала 40%, в том числе и среди женщин, однако благодаря чему она была такой высокой, можно только строить гипотезы. С другой стороны, современные оценки дают основания полагать, что петровские реформы сопровождались падением грамотности населения. Но в то же время происходили глубокие изменения в стиле жизни и, соответственно, в стиле образования. Оно стало играть иную роль в социальной жизни. Изменились его цели и формы.

Русская женщина допетровской эпохи оставалась затворницей собственного дома, и ее образованность не имела значения для ее modus vivendi. Царь Петр решил создать в России светское общество в духе европейских традиций, и этому должны были служить ассамблеи, учрежденные его указом в 1718 году. Посещать эти «вольные собрания, или съезды», как следует из «Объявления каким образом ассамблеи отправлять надлежит», разрешалось «с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, также и знатным приказным, тоже, разумеется, и о женском полу, их жен и детей». Таким образом, царедворцы, в костюмах, скроенных по европейской моде, получили возможность выводить в свет своих жен и дочерей. Историческое значение этого события можно определить фразой Сергея Михайловича Соловьева (1820–1879):

Петр прекратил затворничество женщин, приказав приглашать их в общественные собрания.

Светское общество создавалось по европейскому образцу, поэтому в России на долгое время утвердилось мнение, что лучшие учителя, способные дать достойную подготовку женщине для эффектного представления в свете, — это иностранцы. Однако само по себе иностранное происхождение еще не гарантировало качества образования. Немецкий историк Август Людвиг Шлёцер ( August Ludwig von Schlözer , 1735–1809), работавший в Петербургской академии наук с 1762 по 1767 год и избранный туда в 1769-м, писал:

…Щедрые русские баре часто ошибались в тех людях, которые были им необходимы для достижения благородной их цели. Искали они этих людей почти постоянно между французами […] Их принимали по наружности, коль скоро она была прилична, не разбирая, чем они были на родине — лакеями ли, мастеровыми ли, или беглыми офицерами, непременно оставившими свою родину вследствие d’une affaire d’honneur.

У Шлёцера был личный опыт в таких делах: первый год в России, 1761–62, он провел в качестве домашнего учителя.

Но найти добросовестного педагога среди соотечественников было ничуть не легче, чем среди иностранцев. А приглашенный из-за рубежа воспитатель мог хотя бы обучить своих учеников родному языку, знание которого давало возможность учиться по иностранным учебникам. Учебники на русском тоже были, но их качество оставалось, к сожалению, невысоким.

Известно, что немец Гюйссен (Heinrich Freiherr von Huyssen, 1666–1739), воспитатель сына Петра Великого, царевича Алексея, на первое место ставил изучение иностранного языка. «Французский легчайший и потребнейший есть», — писал он в «Наказе» на обучение наследника царского престола. Только после освоения французского языка ученик мог перейти к общему курсу наук.

В этом не было какой-то российской специфики: с освоения иностранных языков и, прежде всего, латыни начиналось тогда образование во всей Европе . По воспоминаниям создателя государственной системы народного образования в России Франца Эпинуса ( Franz Ulrich Theodosius Aepinus , 1724–1802), его обучение в родном городе Ростоке также начиналось с изучения иностранных языков, на что был полностью отведен первый год школы. Только в ростокской школе изучали сразу четыре языка, включая родной.

Русские дворяне, часто неплохо владевшие иностранными языками, попросту не знали родной речи. По свидетельству статс-секретаря императрицы Екатерины II Адриана Моисеевича Грибовского (1766–1833), при императорском дворе только Григорий Александрович Потёмкин (1739–1791) и Александр Андреевич Безбородко (1746–1799) писали грамотно по-русски.

Для воспитания девиц из благородных семей также приглашались иностранные гувернантки. В петровское время это были немки, а позднее популярностью стали пользоваться француженки или англичанки. Девочку обучали предметам и манерам, необходимым для достойного представления в обществе. Ей давались иностранные языки — как правило, дело ограничивалось французским и немецким (если девица владела английским языком , то уровень ее образования признавался выше среднего), — история, география, а также танцы, рисование, пение и игра на музыкальных инструментах. Специальные педагоги преподавали «немецкие и французские учтивства», наука о которых заключалась в знании церемонных поклонов, реверансов и в умении грациозно ходить. Девочка во что бы то ни стало должна была держать осанку.

От благосостояния родителей маленькой дворянки зависело качество получаемого ею образования. Состоятельная семья могла пригласить хорошего гувернера, способного многому научить ребенка. Интересные воспоминания по поводу своего воспитания оставила Екатерина Романовна Дашкова (1744–1810), выросшая в семье своего дяди канцлера Михаила Илларионовича Воронцова (1714–1767), приближенного императрицы Елизаветы Петровны.

Мой дядя ничего не жалел, чтобы дать нам лучших учителей, и по тому времени мы были воспитаны превосходно. Нас учили четырем языкам, и по-французски мы говорили свободно; государственный секретарь преподавал нам итальянский язык, а Бехтеев давал уроки русского, как плохо мы ни занимались им. В танцах мы показали большие успехи, и несколько умели рисовать. С такими претензиями и наружным светским лоском кто мог упрекнуть наше воспитание в недостатках?

Дашкова признается, что освоению наук отводилась второстепенная роль, что выглядит вполне естественным. По-разному складывались и личные отношения наставников с воспитанников, но нет сомнений, что в истории XVIII столетия навсегда останутся имена выдающихся учителей-иностранцев. Образцом преданности стала «мамзель» Мария Штауден, немецкая гувернантка одной из самых удивительных русских женщин Натальи Борисовны Долгоруковой (1714–1771).

Наталья Борисовна происходила из семьи фельдмаршала Петра Великого Бориса Петровича Шереметьева (1652–1719). В возрасте четырех лет она потеряла отца и через десять лет осиротела полностью. Будучи образованной наследницей богатой фамилии, она стала одной из самых завидных невест империи. Многие сватались к ней, но она приняла предложение влиятельного князя Долгорукова, семья которого вскоре после помолвки попала в опалу новой российской правительницы Анны Иоанновны (1693–1740).

Наталья Борисовна могла расторгнуть помолвку, но не пошла на предательство. Родственники отвернулись от нее, и лишь мамзель Штауден добровольно сопровождала свою воспитанницу в изгнание в родовое имение семьи Долгоруких, а затем провожала ее в Сибирь . Впоследствии княгиня писала:

Моя воспитательница, которая я от матери своей припоручена была, не хотела меня оставить, со мною в деревню поехала; думала она, что там злое время переживем; однако, не так случилось, как мы думали, принуждена меня покинуть. Она — человек чужестранный, не могла эти суровости понести; однако, сколько можно ей было, эти дни старалась, ходила на то безсчастное судно, на котором нас повезут, все там прибирала, обивала стены, чтобы сырость сквозь не прошла, чтоб я не простудилась; павильончики поставила, чуланчик загородила, где нам иметь свое пребывание, и все то оплакивала.

Приглашение гувернеров в дом оставалось единственной возможностью получить образование для благородной девицы, пока не появились первые светские женские учебные заведения. Идею о необходимости развития женского образования в России выдвинул сподвижник Петра Великого Федор Степанович Салтыков (?–1715), который в своих «Препозициях», представленных царю, наряду с проектами развития книгопечатания, библиотек, строительства мануфактур и расширения торговли, поиска северного морского пути в Индию и Китай , освоения Средней Азии и Сибири предложил реформу развития женского образования. По мысли Салтыкова, в каждой губернии следовало учредить по две школы для девочек. Учась, девицы «гораздо будут умнее и обходительнее, нежели они у отцов своих живут».

Тем не менее до 1760-х годов женское образование не входило в официальную систему российского просвещения, и призывы к его развитию пронизывают всю русскую культуру того времени. Вот, к примеру, стихотворение Александра Петровича Сумарокова (1717–1777) «Другой хор ко превратному свету»:

…Учатся за морем и девки;За морем того не болтают:Девушке-де разума не надо,Надобно ей личико да юбка,Надобны румяна да белилы…

Первое светское женское образовательное учреждение появилось в России в правление Екатерины Великой (1762–1796), по высочайшему указу которой в 1764 году в Петербурге открыло свои двери Воспитательное общество благородных девиц. Это заведение быстро окрестили Смольным институтом, благодаря близости его местоположения ко двору, где гнали смолу для нужд флота.

Смольный институт был сословным образовательным учреждением. В его уставе оговаривалось, что «при каждом приеме должны отцы, матери или сродники молодых девиц, прежде вступления их, достоверно доказать в учрежденном совете Воспитательного общества дворянство их». Правда, дворяне отдавали своих дочерей неохотно: как правило, смолянки были родом из бедных семей, не способных дать своим детям достойного домашнего образования. Институтское образование в России в XVIII веке не пользовалось популярностью, так как противоречило патриархальным традициям женского воспитания, сложившимся в русском обществе на протяжении многих веков.