Мистические рассказы из деревенской глубинки

Коза - зверь интеллектуальный. Умнее собаки. И ум пытливее. Летом, на свободном выпасе, игр много.

Очень интересно играть в индейцев. Нет, козы не носятся с улюлюканьем, воткнув промеж рогов перья индюка. Они ищут свежепокрашенный палисадник. И, засунув морду между прутьев, самозабвенно жрут пионы. Вечером можно наблюдать кокетливые цветные полоски на мордах. А улюлюканье обеспечивают владельцы пионов.

Если никто не изволил покрасить палисадник, то можно играть в ландшафтных дизайнеров. Палисадники окидываются профессиональным взглядом и всё, что выступает за пределы огороженной территории, тщательно скусывается.

Весёлая игра "Скачки". При ней надо мирно пастись на обочине. Но как только машина приблизится, надо кинуться на дорогу и скакать перед ней, размахивая выменами. Выигрывает тот, кто свернёт на обочину последним. Эта игра обычно имеет звуковое сопровождение в виде гудков и мата.

Игра " Дочки-матери". Надо выбрать Человека и решить, что он хочет украсть козлёнка. Потом заложить уши и бочком наскакивать на него, качая короной. Люди забавно пугаются. Можно ещё рыть копытом землю для увеличения эффекта. Если Человек случайно оказывается козоводом и говорит что- то типа "Резинки надену, вицей по жопе", то игра закончена. Не козовода можно метров 10 злобно преследовать.

Вечером играем в прятки. Лежим в кустах и с наслаждением слушаем, как хозяйка бродит по деревне с протяжными воплями : " Малыыыышааа. Анфиииисаааа". На третьем круге надо выйти на обочину и жрать траву с видом "Мы тут и стояли, очки протри".

Зимой, конечно, игр меньше. Скучают козявки, ждут весны.

"Лисиццын дом "- 35

Потеплело у нас. Минус пять всего. Вот от радости и предвкушения весны бегаю по хохяйству в чём мать родила. Урал край суровый и рожают у нас сразу в телогрейках и галошах на меху. Вот так и бегаю.

Прибежала и коз доить. А там ритуал, да. Сначала мелким сена наложить, чтоб мозг ультразвуком не вынесли, потом сосочникам бутылочки выдать. И вот беру я сухарь, распахиваю стайку с первой доящейся. И. нет никого. Никто в дверь не ломится, сухарь не вымогает. Коза не мышь, на квадратном метре не спрячется. Смотрю - стоит на полке, в угол вжалась, глаза с блюдце, в глазах ужас.

- Что, - спрашиваю.- Случилось что? Рен-тв пересмотрела или новости про Украину слушала?

-Уходи, страшная чужая баба! - отвечает Шанель. - Знать тебя не знаю, козокрадка!

- Ты, голубушка, не чемерицы ли пережравши?!- уточняю я. - Это ж я, мать твоя. Практически.

- Нет, козокрадка! Не проведёшь меня!- грозно нацеливает острые рога Шаня. - У мамочки родненькой шерсть на голове серая, а у тебя что?! РЫЖАЯ! КОСМАТАЯ!

Хватаюсь за голову - точно! По жаре невиданной шапку не надела. Цвет меха виден натуральный, лисий.

- Ну Шааааанечка, - уговариваю приторным голосом.- Ну смотри, мех по корпусу - камуфляж, мех по ногам - чёрный, копыта сиреневые. Всё как всегда. Очки вон на носу. Голос, запах. Не дури. козопадла!

-Ха! - гордо отвечает Шаня.- Меня не проведёшь! И сухарь отдай, козокрадка. А дверь закрой. С той стороны.

Пришлось тащить на станок волоком, за рога. Благо, первокотка, ни массы, ни силы не набрала. Подоила. Ну вот, думаю, поди дошло, что я это Я. Нет. Не дошло. Отпущенная Шаня ласточкой взлетела на полку в стайке, с отвращением глядя на рыжую козокрадку.

- Вот.- говорю я Малыше и Анфисе. - Видали?! Мать родную дочь и внучка ваша не узнаёт.

Равнодушно смотрят старшие, ну подумаешь, коза с прибабахом. Молчала бы ты, хозяйка. Мы ж с тобой живём. Вчера вот пела "Наш паровоз вперёд летит", на той неделе в морды целовала, с утра решила, что у всех мастит и сиськи пихтовым маслом намазала, пахнем, как ёлка в Новый год. И ничего, стоим, молчим, не возмущаемся нисколько!

Задобрить

Подбросила меня до Онуфриевой пустыни одна приятная немолодая женщина на потрёпанной бордовой «Четвёрке». Весьма набожная, не зря же в Мальский Спасо-Рождественский монастырь приехала. В тускловатой малиновой косынке на голове пошла она по каким-то своим делам, к архитектурному ансамблю. Ну, а я - пешком дальше, сперва вдоль озера, а потом мимо горнолыжного комплекса, в сторону деревушки со сказочным названием «Салтаново». Там по широкой лесной дороге как раз выход на наши дачные участки. Посёлок небольшой, на карте не отмечен, ну так и в соседних деревнях не сказать, что много народу нынче осталось.

Рюкзак тяжёлый сзади спину ломит. Иду неспешно дорогой средь ельников, красотами дикой природы любуюсь, давно уж в эти края не выбирался, грибки белые высматриваю. Боровики, они любят в хвойных рощах селиться. Главное, каких-нибудь волков охотящейся стаей не встретить, хотя, вроде, сейчас не сезон. Они с молодняком возятся в это время года, далеко от логовищ не суются.

Вижу, справа по колее от колёс шагает силуэт знакомый. Шапка высокая тёмная, шерстяная. Бородка до самой груди тонкая длиннющая. Плащ зелёный, куртка и штаны военно-камуфляжной расцветки. Ещё до посёлка не добрёл, а он уже тут как тут!

- Митька! Никифорович! – машу ему рукой, к себе подзываю.

- Сашка! – обрадовано и он мне в ответ кричит.

Так мы и стояли, как дураки: «Митька!», «Сашка!», «Митька!», «Сашка!», пока, наконец, не двинулись навстречу, да не поравнялись, обнявшись. Десять лет не виделись, да больше, одиннадцать даже, кажется. А он ничего так, моложе меня выглядит, хотя мы почти ровесники. Он-то, Корпец, из местных. Деревенский, теперь и вовсе один из лесников Логозовской волости, здесь, в Псковской области, а я-то, как был городским, таким и остался. Сюда лишь на лето приезжал к деду, пока он жив был. Своих годков, помню, эдак с шести и до двенадцати. Потом, уже студентом, снова время от времени наведывался на отдых, пока не женился. А после вот как-то всё реже и реже… Последний раз, мы с Дмитрием более десятка лет назад виделись. Как-то, что Злата у меня, что Антон – жители «не деревенские», на природу не вытащить, ни на рыбалку, ни на шашлыки, какая уж тут дача, если не хотят.

- Как ты? Чего замёрзший такой, идём скорей в посёлок, горячительным угощу, - улыбался я.

- Ну, ты какими судьбами? – любопытствовал он, когда мы уже зашагали, - Тебя по весне как-то тут и не ждёшь, ты у нас парень летний, братишка, - усмехался он желтоватыми зубами, поглядывая своим проникновенным оливковым взором.

Конечно, мы не были братьями ни родными, ни даже двоюродными, но зато были «кровными». Такой знак большой детской дружбы, когда иголкой каждый протыкал большой палец, а потом мы соприкасались их подушечками, клялись на крови. Наверное, процедура выглядит диковатой и не безопасной, теперь-то с взрослой серьёзной колокольни, а тогда, нам лет по десять, кого что-то волновало?

- Да я, можно сказать, к тебе даже, а не просто на дачу, - отвечал я Дмитрию, - Ты же вот у нас всегда был по фольклору мастер, прям не человек, а «Бежин луг», кладезь страшилок для посиделок у костра. Русалки, водяные, домовые! – припоминал я.

- А, ну есть немного, - смущённо отвёл взгляд своих крупных глаз, зардевшись пухлыми скулами от лёгкой улыбки тонких, оформленных колкой тёмной щетиной губ.

- Вот, пойдём, застолье устроим, расскажешь мне кое-что, а я запишу с твоих слов, - говорил я. - Реферат сыну делать помогаю, там как раз про славянские верования, про нечисть разную, сразу о тебе вспомнил! Дай, думаю, съезжу на выходные, с экспертом проконсультируюсь, - шутливо заявлял я, одарив его высокопарным эпитетом, - а в воскресенье вернусь, составим с Антоном текст, что б на высший балл получился!

- И чего ж тебе от мавок-русалок тутошних надоть? - посмеялся он скрипучим голоском.

- Да вот, читал статью одну на тему, мол, как в старину всех этих духов задабривали. Лешему, мол, нужен большой шмат чёрного хлеба, обильно солью посыпанный, - рассказывал я, шагая по лесной дороге с другом детства.

- Не «шмат», а «ломоть», - тут же поправил он, - Шмат это у сала или колбасы.

- Ну, ломоть, какая разница, - закатил я глаза, не придавая значения, вроде ж и то, и другое – просто крупный кусок. – Суть-то в чём. Писал там один человек, что всё это ерунда. Что смысла нет нечисть задабривать. Мол, она по природе отвращением к сути нашей человеческой преисполнена. И нельзя, мол, ни лешего переобуть по-человечески, причесать, постричь, в благородный вид привести. Ни Лихо Одноглазое к окулисту сводить. Пустое, мол, - заявлял ему, пересказывая, как сумел.

- Вот как, ну, а я-то причём? – шагал, чуть повернувшись ко мне Митька, поправляя завязки плаща.

- Вот, думаю, ты ж точно знаешь местные деревенские обычаи. Кто как к нечистой силе относится, кто в контакт входил, кто видел, кто слышал, кто и как боролся али задабривал. Что получалось по итогу, - пояснил я в ответ, - Про мавок лесных, про русалок речных, про лешего с анчуткой, про бабу ягу давай рассказывай.

- Ой, да Яга-то тут причём, - махнул он, - Это уж совсем не нечисть, сказочный персонаж. Бабой Ягой звали издревле повитуху в каждом селе, а та, что б дитё здоровым было, что б роженица не помирала, чаще всего ещё и знахаркой была, и обереги разные знала, и заклинания. Ну, то бишь ведьма! – отвечал давний друг, - И обряд такой был, если младенец недоношенным рожается, то сил ему придать хлеб помогал! Хлеб всему голова на Руси, помни всегда! Тестом малыша укутывали особым, только щель на лице для рта оставляли, и на лопате широкой в печь прогреваться клали, растопив не сильно, а так, как только повивальная баба яга знала. И по нескольку раз повторяли. Вот оно как! А потом Владимир пришёл, Русь крестил, идолов сжёг, кудесников да ведьм повыгонял. Они ж языческим богам молились, а не новоявленному на землю нашу. Стала баба яга каждая на околице жить, а то и вовсе в лесу от таких гонений. Но, чуть что, случись чего, лишь к ней с гостинцами. То, что в ступе она сидеть любила, ну так даже виноград ногами давят, сам знаешь. Много чего она в ней творить могла. А что детей похищала, так ведь надо ж на старости лет кому-то знания передать! Не книжку ж ей писать с поваренной книгой зелий! – расхохотался он.

- Ну, а про духов фольклорных, что мне расскажешь? Есть али нет? Во что, Митька, народ деревень нынче верует? Сам, может, кого видал за эти годы? – разъедало меня любопытство.

- Да прав твой этот писатель, братишка, - хмыкнул лесник с недовольным видом, - Вон, русалок задабривай, не задабривай, всё равно ж утопят. Нечисть не любит незваных гостей.

- Так в чём смысл? – не понимал я, - Что им нужно-то от нас? Зачем губить, топить, скот портить, что кикимора во дворе клочьями шерсть рвёт, как говорят. Зачем? Почему нельзя как-то раз и навсегда выяснить, что им нравится, что они любят, и зажить в мире и согласии? Хотят хлеба, дать хлеба. Хотят мёда, дать мёда. Что ж неймётся-то силе нечистой? Водяной, слышал, петуха себе чёрного требовал в подать. Под порог мельницы тоже чёрную курицу живьём закапывали какому-то духу…

- Да вот, потому что топить и вредить им куда интереснее. Характер такой, я бы сказал, - вздыхал мой спутник, - Что им не делай, а жить в ладу особо не норовят. Как кошка с собакой. Нечисть она… По природе своей чужда людям. Нет души у них, понимаешь? Неживые они. Просто духи. И вся наша мораль там, правила, нормы, законы - это всё им пустой звук. Кикимора та же гнев любит. Попакостить во дворе и что б потом визг-гам стоял, крик яростный, да с матерком. Леший страху любит нагнать. Питается отрицательными эмоциями. А вот русалки, брат, самое страшное. Они к себе пленят, на дно тянут и забавляются. Смеются так, как под водой ни одному живому созданию смеяться не можно, - с суровым взглядом остановился он.

- А другие пишут, мол, боится нечисть слов матерных. Иди, крестись, причитай, ругайся, и она не тронет, - возражал я, имея лишь скромные читательские познания в данной области.

Сталкивались ли мы с ним в детстве с чем-то мистическим здесь? Да нет, пожалуй. По ночам, когда журчание ручьёв вокруг слышно на околице деревни, может, и чудилось чего, а так – в лесу не блуждали, в реки не падали, девок манящих не глядели, да и возраст у нас был такой, когда водиться с девчонками б никто не из нас не подумал, вот ещё.

- Так потому и не тронет, - суровый вид Дмитрия опять поменялся на ехидную ухмылку, - Сколько эмоций с тебя несёт в такой момент? И страх, и самоуверенность, и гнев под ругань всякую. Покормил сущность и ступай себе с богом. Может, ей много и не надо. Тут уж кому как. Есть такие, кому сгубить людскую душу, как основной свой смысл исполнить.

- Читал, мол, если русалка девушку утопит, то сама может снова переродиться. Мол, утопленница её место в реке займёт, - проговорил я.

- А почему нет? Сколько вот, по-твоему, за века, за тысячи лет, в реках людей тонуло? Вот не сейчас, и не здесь, а в людных селениях в стародавние времена за всю их историю. Да переполнено уже б всё было призраками, упырями, водянтихами, разве нет? – вскидывал он свои тонкие каштановые брови, - Только переродиться и высвободиться многие хотят, то-то и топят сразу гурьбой, целой компанией. Оставшись ни с чем. Разве что дух умершего какое-то время попользовав так, как тебе знать не следует, - снова вернулся он к серьёзному тону, пока дорога петляла и мы чуть срезали, заодно спускаясь с оврагов и возвышенностей по ковру старых листьев и сухим костлявым веткам.

- Значит, выходит, людям смертным завидуют они, что у нас и тело и душа есть, - подытоживал, как бы я, чтобы потом в реферат сыну занести.

- Это сложного ума тема, братишка. Есть мир наш – явь, а есть навий мир, потусторонний, соседний. И те, кто его переступает, не всегда возвращается обратно. Дети заплутавшие, к примеру. Помнишь, как Настька Сытенко потерялась? – напоминал он, - Сколько шума было, с собаками приезжали, твой дед да мой отец ходили искать с другими дачниками. А потом нашлась дней через шесть что ли? Румяная, здоровая, не голодная, чёрт поймёт, где пропадала. Говорила, и собак она видела, боялась подойти. А те даже не почуяли её из нави! И спала, говорит, на какой-то тёплой траве полян, и ела ягоды… Ну да, нам с тобой горстей черники даже на полноценный обед наестся не хватало, а тут девчонка семилетка с неделю на ягодах, тоже мне… Это всё Лешак, небось, за ней приглядывал. Траву грел, еду посылал, думал себе взрастить кикимору или болотницу новую, да что-то не срослось. Мы с ней не особо-то дружили. Как братья, вечно вдвоём всюду лазали. Палки в руки, как мечи богатырские, как посохи кудесников-чародеев, и шатались вот по этой лесной тропе, да по западной, что к Бобково. Места грибные знали.

- Да уж, все лисички да опята наши были, - усмехался уже и я, пускаясь в приятные воспоминания, шагая по вечернему лесу, - А боровиков в ельниках и сосновых борах сколько находили!

- А помнишь, как доярку волки растерзали? – припомнил он вдруг огрубевшим мрачным тоном.

- Да уж, помню, - кивнул я, стерев свою улыбку, - Жалко её. Тоже, вроде, за ягодами пошла?

- Ага, нам потом сказали, в лес ни ногой, но никто даже не спрашивал, где мы шляемся, где гуляем с утра до вечера, что делаем. Все своими делами заняты, а у нас свои приключения. То яблони дикие выискивали… Да пока ты летом гостил, там зелёные одни яблоки, неспелые сплошняком. Это уж по осени поспевали.

- А я тогда уже в Пскове в школу ходил, - вздохнул я, вспоминая отнюдь не лучшее время детства в отличие от летних каникул.

- Но всегда эти яблоки надкусывал. Каждый год, словно чуда ждал, что они в августе поспеют, - веселился мой собеседник.

- И есть тут волки до сих пор? – спросил я опасливо, когда, в буреломе справа показалось какое-то движение теней, что меня весьма встревожило.

- Случается, - хмуро добавил Митька, и устало присел средь деревьев на пожухлую прошлогоднюю листву, на очередном холмистом спуске, тяжело дыша.

- Привал что ль? – опустился я на корточки, не желая пачкать джинсы, а ему-то в этом камуфляже, небось, и всё равно на подобное.

Скинул рюкзак, поставив возле себя, даже развязал его, заглянув на взятые с собой вещи да «гостинцы» местным духам – пересоленный чёрный хлеб, шаньгу с картофелем да бутыль настойки горького папоротника. Всё то, что должно было задобрить нечисть, если бы она тут и вправду обитала.

- А в полях и лесах уже не только мавки с русалками. Ползунов бледных голодных прибавилось, отовсюду повадились, повылезали. Одичавшие духи домовых без домов, банник без бани, овинник без двора… Когда деревни сносят, хозяйство разоряют, когда люди в город перебираются, побросав всё нажитое в деревнях, а те гниют, разрушаются или бедствием каким сносит. Что вампиры преображаются из простых мертвецов в уродливых склизких упырей, становясь стрыгами, утратив разум и черты человека. Так и другие духи, растеряв прежний облик, становятся озлобленными одичавшими существами - голыми, лысыми и белёсыми, худощавыми тварями со ртами без щёк и когтями, как грабли. Передвигаются на четвереньках да ползком, словно звери. Иногда в города да посёлки даже захаживают, сильно изголодавшись.

- Вот те раз! Те «рэйки» что ли, о которых только и пишут кругом, мол, засняли, сфотографировали? Бывшие домовые? Я вообще думал, выдумка молодёжи, которой заняться больше нечем, кроме как рожи страшные крипипастить…

- Всё, чем мог, тем помог, - заявлял он мне, подкашливая и ослабляя пуговицу воротника куртки под горлом, словно было тяжко дышать.

- Ты чего это? Митька, братан, тебе плохо? У меня тут и аптечка с собой есть, - закопошился я в рюкзаке, - И вода, запить таблетку. Давай, сейчас дам тебе что-нибудь.

Тем временем вокруг, почти со всех сторон, раздавались какие-то тревожные шорохи, в которых мне непременно слышалась мягкая, и всё же ощутимая, поступь звериных лап по шаркающим листьям, по хрустящим веткам, задевая игольчатый еловый лапник, чьи ветви потом бились и шуршали друг о дружку… Становилось как-то совсем уж не по себе.

- Время, Саш… Время… - был его ответ, и я заметил, что мы, срезав путь с лесной по этим оврагам, как-то заболтались и вышли незнамо куда.

Мне бы знать лес, как свои пять пальцев, но гуляли мы тут с ним лет до двенадцати, а потом, что я тут был, чаще по лесным дорогам для машин, вдоль ручьёв или вообще сидя у кого-то из нас по домам, за столом на дачных участках, болтая о жизни. А теперь, в сумерках, я уже даже не соображал в какой стороне дачи и куда отсюда деваться.

А к нам сквозь еловые рощи медленно начали выходить серые остервенелые волки. Худощавые, словно кожа плотно обхватывала звериный череп. Облезлые все, глаза свирепо горят, белые наточенные зубы зловеще скалятся. И, как назло, в рюкзаке ничего такого, чем защититься. Разве что курицей какой отвлечь. Врядли я успею тут в полутьме быстро открыть банку тушёнки, у которой нет кольца на крышке и надо «бурить» консервным ножом по-старинке.

- Митька, братан, да ты чего?! – дрожали мои губы, глядя на окружавшую нас стаю, - Да не говори мне только, что ты сам стал из всякой нежити, и как в страшной песне волков тут путниками подкармливаешь! Мы ж друзья! – пронизывала меня такая лютая дрожь, словно это последние мгновения моей жизни, проносившейся стремглав перед глазами в преддверии нападения лютых хищников.

- Время пришло, доставай свои гостинцы! - сказал он, хлопнув по спине меня сильно, что я от испуга аж голову в свой рюкзак засунул, как трусливый страус, будто хотел туда залезть целиком.

А когда осмелился высунуть… Кругом была уж тишина, сгущавшаяся ночная темнота, и никого рядом. Ни волков, ни Митьки, только лес… Я вспомнил про фонарик, бывший до сей поры, пока всё кругом можно было рассмотреть, мне не шибко нужным, но теперь уже, нащупав его и включив, я начал светить вокруг, в самую чащу средь кустов и могучих древесных стволов высматривая хищные облезлые морды… Но даже напуганному и способному воображением наверняка породить себе разных галлюцинаций, мне не удалось никого разглядеть. Волков и след простыл.

И тогда я посветил подле себя на то место, где только что сидел мой друг детства. Там, среди мха в задрожавшем желтоватом луче виднелись лишь белёсые кости, торчавшие дугой несколько обглоданных рёбер, и взиравший на меня человеческий череп… Во рту пересохло, лоб пробило испариной, а я тут же вскочил, не завязав толком рюкзак, благо из того ничего не попадало, и пятился пока не упёрся в ближайшие деревья, пялясь на неведомые останки, лежащие здесь по внешнему виду уже незнамо сколько, что аж весь запах тлена и гниения успел выветриться, а последнее мясо с них давным-давно соскоблили различные мелкие паразиты.

Ноги реально дрожали, вот уж вправду началась какая-то чертовщина. Я же видел их, волков семь-восемь, настоящая стая. Крупные, больше любой знакомой мне собаки. Лесные чудища. Определённо дикие, истощавшие и крайне голодные. Не могло же померещиться? И сам Митька, мы ж обнимались, куда материальнее можно быть! Что за розыгрыш он мне тут устроил? Я позвал его. Крикнул, что было сил, потому что вопить и кричать уж очень хотелось. А вокруг царила настороженная лесная тишина.

А потом задумался, что на голос опять могут сбежаться всякие твари и побрёл наугад. Мы шли вниз с небольших холмиков, значит, туда и идти. Он не был похож, на желавшего мне зла, но разыграл знатно! Приручил зверьё или что это вообще было? Через какое-то время, я снова его позвал, однако никто в глухом лесу отвечать мне не пожелал.

Когда в свете фонаря через какое-то время опять замаячили покрытые мхом кости, мне стало ещё страшнее. Я не могу же ходить здесь кругами? Не важно, помню я местность или нет, там ли лесная дорога для машин к дачам или нет, я же не взбираюсь на холмы снова, я иду по ним вниз. Никаким образом невозможно снова оказаться на том самом месте. Однако на похожий другой труп всё это никак не походило. Те же обглоданные выскобленные кости, покрытый лоскутами зелёной поросли череп, всё то же самое, да и место узнаваемое, вот меж этих стволов мы ютились… Леший за нос что ль бродит?

Есть у меня ему гостинец, если не выпал. Не хотелось совсем быть загубленным, оказаться в болоте, умереть с голода, да и даже спать на «тёплой траве». Хотелось выбраться к посёлку, может в Салтаново, Бобково, да хоть в Рогово! К курортной зоне, к Мальскому озеру, к монастырю…

Всё изнутри холодело, будто сквозь сердце прорастал ледяной штырь, распускающийся мелкими иглами, хвоей неистового ужаса по всему нутру. Сердце стучало бешено, но это хотя бы напоминало мне, что я ещё жив, а не блуждаю среди мира духов этих лесов. Но по спине бегали мерзостные мурашки, и ощущалось, что волосы прямо встают дыбом, начиная шевелиться, как у хтонической горгоны.

Такого ужаса я не испытывал никогда. Хотелось пить, язык был совсем сух, но я не позволял себе остановиться и полезть в поклажу. Ноги подкашивались, но я заставлял их ступать дальше, даже перешёл на бег, пока снова не встал, как вкопанный у того же проклятого места.

Почти зарыдал, рухнув на колени, не зная, что теперь делать и кому молиться. Отчаяние сдавливало ещё сильнее страха, оно дымкой чёрного едкого тумана начинало отравлять всё нутро, постепенно проникая и в сознание. Что это за место? Что за чёртов лимб, не выпускающий меня? Нечисть не любит незваных гостей. Но я ж почти местный. Я тут всё детство каждое лето гостил у деда на каникулах, а он вообще здесь доживал все свои последние года. Да разве ж не признают меня эти деревья? Оглядывался по сторонам, с паническим выражением на лице и шумно дышал, пытаясь сообразить, как мне выбраться.

Нечто косматое и покрытое шерстью виднелось где-то вдали, куда уже не проницал свет направленного фонаря. Неповоротливое лесное чудище, которое может твой тучностью лишь скрывать истинную прыть мощных когтистых лап. Слыша, как нечто бродит там, задевая еловые ветви, я помчался сильнее, стараясь никуда не сворачивать, опускаясь с холма, огибая спуски новых оврагов, а потом вздрогнул от тарахтящего звука где-то по правую руку вокруг себя.

Сначала мне чудилось, это шипит дикий зверь, уже поверил, что это мой предсмертный миг и даже горящие во тьме глаза показались, словно на меня вышло то самое проклятье рода Баскервилей, невесть, что забывшее в Псковской области. А потом, через несколько секунд, снизошло озарение. И я осознал, что это совсем неподалёку, шагах в двадцати, может чуть больше, по лесной дороге неторопливо едет деревенский трактор!

Покрытое гримасой паники лицо тщетно пыталось смениться искренней торжественной улыбкой, но давалось это с трудом. Однако жёлтые глаза фар давали луч надежды и я, что было сил, рванул туда, надеясь успеть выскочить возле трактора или перед ним. Да, желательно, чтобы меня заметили и не задавили случайно.

- Э-э-эй! – кричал я, размахивая руками средь деревьев, оббегая его параллельно и пытаясь привлечь к себе внимание.

Трактор довольно старый, выцветшего синеватого оттенка. Небольшой, трактор как трактор. Самый обычный, тарахтящий без умолку, едущий без прицепа, а я скорей туда к нему, на дорогу. Наконец, хозяин машины остановился, заслышав меня, и я, обрадованный, подбежал ближе.

Из кабины мужик глядит хмурый. Коренастый такой сам, широкоплечий, и при этом не менее двух метров ростом. Ну, богатырь прям. Глазища огромные, небесно-голубые, аж будто сверкают в темноте, такие чистые и яркие, каких у людей отродясь не видывал. Борода широкая, густая, светлая такая, словно лучи солнца вокруг лица растут, лоб блестящий, лысоватый, выразительный.

- Выручайте, - говорю ему, запыхавшись, - До деревеньки подбросьте какой-нибудь, - умоляюще глядел я, чуть не опираясь ладонью на заднее грязноватое колесо.

- До Салтаново, - рокотал он, будто божество грома.

Голос был насыщенный, низкий, с каменистым кряхтением, и объявил свой путь, словно маршрут автобуса. Мол, сегодня транспорт едет только до Салтаново. Мне-то, в принципе, всё равно, уж найду там, где переночевать, отсюда бы выбраться. К себе на дачу, походу, не попадаю, да и ладно. Лучше уж вообще подальше от таких гиблых мест держаться.

Он потеснился, на пол туши своей исполинской в окно высунулся, в рубахе белой, сидящей на мускулистом немолодом теле так, что казалось, нити пуговиц вот-вот лопнут, а те слетят на всех парах, будто пули. Я рюкзак смог поставить, да кое-как влез, ногами встал, а сам тоже торчу по другую сторону, рукой держусь.

Только когда мы тронулись с места, заговорить с ним решился, да голову поворачивал. Он на меня больше даже не смотрел. Так, правым ухом ловил, что спрашиваю, и отвечал, глядя вперёд на колею лесной дороги. Настоящий такой русский мужик. Ладони широченные, руки как орлиные крылья, плечи холмами, мощи в таком, как в Поддубном, если не больше.

- Звать-то вас как? – поинтересовался я, ведь обо мне и что я вообще здесь делал, на ночь глядя, он так вообще и не полюбопытствовал.

- Фёдор, - буркнул он так, как валун скатывается с пологой горы.

С треском, с грохотом, вот уж воплощение выражения «сказал, как отрезал». Такому не поперечишь. Сказал в Салтаново, значит, туда путь и держим. Хоть выяснил, как моего спасителя зовут. Немного даже боязно всё равно ночью, пусть даже с включёнными фарами трактора, разрезая тьму, двигаться по безлюдной глухомани между деревеньками. Высокая трава справа, хвойный бурелом оставался по левую руку, поговорить для успокоения хотелось, да даже не знал, о чём именно.

- А что вот лесник у вас, Дмитрий Никифорович Корпец, всех так разыгрывает? В лес заводит, а потом ищи-свищи, - пожаловался я на друга детства, не вдаваясь в подробности страшного розыгрыша с черепами и волками.

- Корпец Митька что ль? – казалось, голова его чуть дрогнула в желании повернуться ко мне, и брови как-то заёрзали подо лбом.

- Он самый, - кивнул я в кабину, глядя на мужика, и хотел было что-то добавить, но тот своим каменным тоном осёк меня обескураживающим известием.

- Помер Корпец лет пяток назад, - замогильным перезвоном ответили мне.

- К… Как?! – не укладывалось в голове.

Да что он несёт? Что-то я «брата по крови» своего не узнаю что ли? Да, лет одиннадцать не виделись, и что? В студенческие годы видались, взрослыми видались, с детства не разлей вода были. Я Митьку ни с кем не спутаю! Не надо тут! Живее всех живых был, воочию видел, руками этим самыми обнимал…

- Волки загрызли, - бурчал Фёдор, глядя на дорогу, - Вот в этот самый день, годовщина сегодня, - и замолк, так, словно память мёртвых почтить пожелал.

Я даже ничего говорить не стал сразу, тоже как-то помолчал с ним минутку, нервно сглотнув – пересохший рот уже начал потихоньку в себя приходить. Сначала я в сердцах отмахнулся, решил, что Фёдор с ним заодно, а потом как-то нахлынуло, что незачем такой странный розыгрыш устраивать.

Что я приеду сегодня, никто не знал, чтобы заранее подготовить такое. Что мы давно не виделись, так он тоже не звонил! Будто обиделся на меня, что я редко приезжать стал. Раньше ещё с Новым Годом да с Днём Рождения поздравит, а потом… в последнее время… вот уж где-то лет пять… чур меня чур, господи боже! Да быть не может, да нет… Да как же так-то? Неужто вправду умер? Столь страшной смертью? Митька-Митька! Браток, как так…

Навернулись слезы, причём в этот раз посерьёзнее, чем тогда от страха. Впрочем, его толика была и сейчас, ведь обстоятельства гибели друга детства вырисовывались воистину чудовищные. И не его ли лежал это череп, выбиваясь сквозь одеяло мха? Не его ли валялись там кости? Коль исчез он прямо на месте тех обглоданных останков… Какой кошмар, Митька-Митька! Бедный человек!

Я ничего Фёдору даже сказать после такого не смог. Взгляд был влажным, ком в горле, тяжесть горя на душе. Вот он чего пропал, не пишет и не звонит больше. И мне на сообщения не отвечал, на поздравления те же. Я подумал, обиделся или, так сказать, уж «отпустил» нашу дружбу вовсе, раз не видимся столько с последней встречи, у него тут своя жизнь, у меня в городе семья… А он… А как же я его видел?

Неужто это лесные духи дают ровно на годовщину смерти человеком прогуляться? Скитался он один по лесной дороге, окликнул я его, увидел в мире нашем или в навьем? Позвал к себе… Призвал, можно сказать. Даже вникать как-то боязно до дрожи по всем конечностям. Ведь, как живой стоял передо мной, не дух, не чёрт, не призрак, а с румянцем таким на щеках, особенно на скулах пухлых при улыбке…

Трактор тряхнуло, когда Фёдор резко остановился. И это прервало поток моих пугающих рассуждений, выбивая в самую, казалось бы, опять-таки ощутимую и настоящую реальность. Рукой мой спаситель указал в сторону горящих огоньков деревни, немного, порядка пяти домиков сейчас виднелись желтым светом своих окон, но и то было славно.

Поблагодарив его, поклонившись, я вылез из трактора, а он тут же дальше поехал. И выходя, ещё раз я этого богатыря в поклоне напоследок разглядел. Рубаха длинная крестьянская такая с поясом, только левая пола запахнута на правую странно. Штаны тканые тёмные, а на ногах – лапти плетёные, вот что удивило, вот за что мой взгляд зацепился. И показалось мне мельком, что смотрится обувка его странно. Когда вылез – сообразил, будто это левый лапоть на правой ноге несуразно так выглядит.

Пока стоял, всё это в голове перебирал, в себя приходя, вспомнил, что рюкзак у него оставил. Гляжу вслед, и в силуэте кабины вижу, как он уже оттуда «гостинцы» мои разные достаёт, обнюхивает, плёнку разматывает… Тут-то я сильнее обомлел. Вот, если знал сей Фёдор, что помер мой друг Митька, почему ж кости-то в лесу? Почему ж по-человечески его не похоронили даже? Да потому, что вёз меня сейчас не человек… Не то сам Леший, не то «подмастерье» его какое. А Митька, может, лесным духом при нём служит, «увольнительную» раз в год получая. Может, подольше, только срок сегодня заканчивался. И пришли за ним адские гончие, псы Тиндала, волки серые, проводники в мир мёртвых, сборщики душ окаянные!

Я перекрестился, что не так часто в жизни делал, и почему-то пошёл не на свет деревень, а по периметру обошёл и Салтаново, и Рогово. И не в Изборск, не в Печору, а как вышел в сторону Мальского озера, так по долине и побрёл всю ночь напролёт, крестясь периодически, сплёвывая через левое плечо, да нервно озираясь, нет ли вокруг всякой нечисти, не копошатся ли в высокой некошеной траве тощие бледные ползуны и прочие вурдалаки. И ковылял прямо в Онуфриеву пустынь, в Спасо-Рождественский монастырь. Свечку за упокой души друга своего поставил, и за деда своего, и за растерзанную доярку, еле-еле имя её припомнив. За всех, кто уже помер из знакомых или хотя бы известных мне. За тех, кто в лесу теряется, чтобы всегда дорогу к дому находили. За всех, кто со зверьём диким сталкивается, что б живыми и невредимыми домой возвращались, всё зло и нечисть отгоняли да перебарывали.

А когда обратно на попутке уже в сторону Пскова добирался под утро. Сонный, усталый, перепуганный вусмерть всем случившимся, понял, чем чужда нам вся нечисть эта навья. Кто вот сей Фёдор был? Леший? Меня из лимба с одного и того же места-лабиринта лесного вытащил, от зверья косматого спас, а Митьку-то нет. Его от волков выручать не стал.

Творят они, что им вздумается, духи эти потусторонние. Нет у них к нам добра и сострадания. Нет в них ничего человеческого, только некое внешнее сходство. Словно маска. Мимикрируют под людей, дабы скрыть внутреннюю суть, истинный облик, охотясь на души и лишь совсем изредка выручая, да и то как-то нехотя, противясь своему тёмному естеству. Как шубу с барского плеча, чисто для развлечения. Совсем иная порода, чуждых нравов, без морали, без дружбы к людскому роду. Хоть задобрить слегка удалось. Почуял этот Фёдор хлеб пересоленный как-то. Ей богу, почуял, и выручить решил. А мог и не помогать вовсе, подождать, пока сожрут, а потом также рюкзак и забрать, что ему стоит? Но мне повезло… А не всем так везёт во лесах наших проклятых. Нечего с этой навью знаться, только себя потеряешь.

На дачу свою больше так и не вернулся. Воротит меня теперь от деревень, лесов и всякой глухомани. Продал, ключи через риэлтора псковского передавал, все документы оформлял в городе. Как добираться объяснял по карте, а туда прямо ни ногой! Мало ли где ещё по углам, по сараям какая чертовщина водится!

Влад Волков

Чем пахнет земля

В 16 лет Игорь хоронил бабушку. Он стоял у гроба, держа мать за руку, и боялся наклониться к бледному телу, поцеловать покойницу в лоб. Игорь представлял, как бабушкины глаза открываются в тот момент, когда его лицо останавливается в паре сантиметров от серого морщинистого лика, а старухины губы растягиваются в улыбке, оголяя блестящие коронки на зубах.

Мать говорила ему: «если не хочешь, то не надо, главное мысленно попрощаться». Но Игорь не смел отступать. Вжавшись в руку матери, он проговорил про себя: «никогда тебя не забуду, бабушка, и дом наш не забуду, и не продам никогда», потом робко наклонился к бабушке и, тихо причмокнув, коснулся дрожащими губами маленькой иконки в золотой рамочке, что лежала на бабушкином животе. Боясь сдаться, он не стал разгибаться полностью и, нависая над гробом, стал перемещаться к лицу покойницы. Миновав мраморные руки с бледно-синими ногтями, он снова вспомнил об ужасной гримасе, но теперь-то, на половине пути, уж точно нельзя было отпрянуть назад и спрятаться за материну юбку.

Бабушка лежала недвижимо, как восковая фигура. Игорь поцеловал её в лоб и быстро выпрямился и громко вздохнул, точно вынырнул из деревенского пруда.

Когда лакированная шестиугольная крышка ложилась на мрачный ящик, парень заметил, что голова у бабушки слегка повёрнула. И вдруг её глаза приоткрылись, как у только что разбуженного человека, а губы задрожали и в мгновение расползлись в добрую улыбку, какие бывают у провожающих своих сыновей в далёкий путь матерей, перед тем, как спрятаться за платком и горько заплакать.

Игорь дёрнул мать за рукав, но та, утирая слёзы, не обратила не сына внимания. Крепкие руки деревенских мужиков взялись за молотки и за полминуты вогнали в крышку несколько гвоздей. Парень знал, что настоящее прощание случается не во время жутких поцелуев в лоб и даже не во время падения первых комьев чёрной земли на гроб, а именно теперь, когда последнюю кровать родного человека заколачивают и превращают в простой деревянный ящик с разлагающимся содержимым, каких миллионы гниют под человеческими ногами.

С тех пор прошло много лет. Игорь схоронил обоих родителей, обзавёлся семьёй, в середине девяностых стал заниматься бизнесом, сколотил состояние. И про обещание своё не забыл: в начале нулевых заново отстроил бабушкин дом в деревне, правда, занимался не сам, а поручил все работы строительной компании.

Потом Игорь прогорел. Разменяв четвёртый десяток, по глупости опошлился, развёлся с женой, позабыл про детей. Партнёры по бизнесу подставили, сказали решать: уходишь сам с частью денег или уходишь без всего и по этапу. Осталась у него одно место, куда можно было податься. Новый дом он увидел впервые в 2015. Приехал в деревню в обед, прошёлся по родным местам и чуть не взвыл от отчаяния прямо посреди пустого поля, осознав, что Родина его мертва. Большая часть домов скрывалась за разрушенными заборами, остальные либо совсем покосились и развалились, либо сгорели дотла. Ни одной живой души не было на опустевших улицах, которые теперь и улицами нельзя было назвать.

Домой он шёл совершенно поникший, насупившись, в глазах его остовы домов вдруг вспыхивали, неуловимым мгновением детского восторга обращались теми образами, что Игорь принёс с собой из беззаботного детства. Но зацепиться за светлую мысль он никак не мог, она ехидно ударяла исподтишка, точно на долю секунды учуянный аромат старых дедовских духов или бабушкиного мяса по-французски, но тут же вмешивалась суровая реальность со своими скверными мыслями.

От его старого дома ничего не осталось, теперь на его месте возвышалась роскошная двухэтажная дача с двускатной крышей и модными, заделанными под дерево, стеклопакетами. Из окна второго этажа, где Игорь поставил себе обеденный стол и удобное дюралевое кресло, открывался отличный вид на пустую деревню, мерцающий в лучах заката пруд и негустой лесок за ним, в котором скрывалось местное кладбище.

Первые пару недель прошли гладко. Игорь рано вставал, занимался делами по двору, особенное внимание он уделял укреплению кирпичного забора и смене замков на дверях, будто предчувствуя какую-то нависшую над ним угрозу.

Воскресным утром он решил навестить кладбище. Пошёл через плотину на другую сторону пруда и остановился у небольшой ложбинки, где он всё детство играл с мальчишками в футбол и прятки. В голове треснуло горькое воспоминание: стоящая на плотине бабушка машет маленькому Игорьку рукой и кричит: «Игорюша, давай домой!»

На глазах навернулись слёзы, мужчина хотел даже немного всплакнуть — успокоить душу, но мелькнувший на периферии зрения сгорбленный силуэт заставил эмоции мигом отступить. Кто-то прошмыгнул мимо деревьев у пруда. Игорь попятился, наклонил голову в надежде рассмотреть странный объект, но ничего не разглядел. Стало жутко, оно и понятно: один в вымершей деревне, а тут ещё ранним декабрьским утром кто-то неведомый бродит возле пруда, да в тот самый момент, когда ты прогуливаешься рядом.

Игорь сделал шаг, потом ещё один, и с каждым таким шагом страх его постепенно сходил на нет, превращаясь скорее в выдуманную подсознанием отговорку, лишь бы не идти на это кладбище и не смотреть, скукоживаясь от вяжущей душу печали на чёрно-белый бабушкин портрет на мраморной плите.

Однако, подходя к кладбищу, Игорь вновь заметил силуэт, но на этот раз вполне явственно. Среди кривых, будто пальцы старой ведьмы, ветвей деревьев, копошилась сгорбленная старуха в буром бушлате. Игоря постепенно начинало колотить, он и сам не понимал, отчего вдруг его, здорового сорокалетнего мужика, так затрясло от вида самой обыкновенной старушки. Наоборот, на душе должно было стать теплее, ведь родная деревня оказалась не вымершей, пульсировало в ней ещё дряхлое сердечко. Но как мужик себя не успокаивал, паническая атака всё нарастала, то перехватывая дыхание, то болезненно отзываясь в груди.

Игорь миновал кладбищенскую ограду, приблизился к деревьям и тихо поздоровался, боясь напугать одинокую старушку. Она, даже не взглянув на него, спросила: «Ты, Игорёк?»

— Я, — ответил он, опешив.

— Чем земля пахнет, Игорёк? — спросила старушка.

Тогда мужик заметил, что своими тоненькими веснушчатыми руками она копается в кладбищенской земле, разбивает твёрдые комки ногтями и пропускает чёрную кашицу между пальцев.

Отвечать старухе Игорь не стал, сразу понял, что несчастную одиночку взял маразм. Но та настаивала:

— Чем земля-то пахнет, а? Игорёк? Думаешь, слезами? На кладбище все плачут.

Игорь окаменел, раскрыв рот от удивления. Какого чёрта умалишённая бабка знает его имя? Может, увидела, как он из дома выходил, и вспомнила, как звали маленького внучка односельчанки?

— Игорёк, — голос старухи будто бесшо;вно пристроился к потоку его рассуждений, отчего показался ещё более пугающим. Она всё продолжала: — Или солью человеческой, думаешь?

— Извините, — начал Игорь, поморщившись, — а вы из какого дома.

— Сла-а-ва Богу ты вернулся, — громко протянула она и громко, через зубы, задышала. — Родителями она пахнет, Игорёк, и бабушкой твоей. Думаешь, закопал и всё, отделался? Тысячу лет глупые люди не могут додуматься взять и забыть про тело без души, да, Игорёк? Ты хоть знаешь, куда она улетает и что тут остаётся? Иди, иди, она рада будет, иди.

Внутри Игоря всё опустилось, он в ужасе обернулся к памятникам и увидел, что почти все они больше чем наполовину ушли под землю, а когда снова решился взглянуть на старуху, то не обнаружил её ни на прежнем месте, ни где бы то ни было поблизости. Вместе с бабкой пропала и его паника.

«Чёрт меня за нос водил! — подумал мужик. — Точно, закружил голову, вовремя я отвернулся, ещё бы чуть и насадился глазами на ограду…» — от этой мысли его пробрала дрожь. Игорь громко покрыл воображаемого черта отборным русским матом, а потом про себя прочитал молитву, молиться вслух ему было неловко.

Среди поваленных железных памятников, припорошенных снегом, и треснувших мраморных гробниц, бабушкину могилу он нашёл очень быстро. Сердце сжалось от горя. Памятник покосился, стал похож на врытый в мёрзлую землю ромб; бабушкин портрет потрескался и походил на засвеченный негатив. Лицо её виднелось лишь наполовину, добрые глаза смотрели в самую душу внука, родной взгляд вскрывал самые потаённые гнойники и высвобождал всю накопившуюся гниль, она выливалась наружу через слёзы. Игорь пал на колени, вцепился пальцами в землю и тихо протяжно застонал. И вдруг холодный ужас ударил ему в спину, он вспомнил жуткие похороны и странную бабушкину улыбку из гроба. И сию же секунду, как назло его и без того истрёпанному душевному состоянию, издевательски и торжественно кто-то над самым ухом прошептал: «Вот она, бабушка!»

Игорь истошно завопил, упал на живот и быстро посмотрел наверх. Он затрясся, как от прошибающего насквозь ветра, когда увидел над собой жёлто-коричневое лицо бабки в буром бушлате. От неё тянуло чем-то сладковато-цветочным, так пахли прикованные к постелям обитатели хосписа, в который Игорь определил свою мать, а когда старуха раскрыла рот, то в нос мужику ударил знакомый запах спирта.

— Бабушка придёт, ты иди домой, не лежи на снегу, — говорила она, пятясь назад.

Игорь дождался, пока жуткое лицо пропадёт из его поля зрения, поднялся, осмотрелся, убедился, что рядом больше никого нет, и со всех ног побежал домой. До вечера его лихорадило, поднялась температура, ломило конечности, сводило суставы. С наступлением темноты он заперся в доме и до самого утра лежал при включённом свете, боясь, что страшная галлюцинация повторится.

Следующий случай, ставший кульминационным во всей этой истории, произошёл спустя четыре дня после инцидента на кладбище. Поздно вечером Игорь сидел на своём любимом месте — в кресле у окна на втором этаже — в темноте. Придя в себя, он уже не боялся увидеть черта в образе бабки и в своих стенах чувствовал себя в полной безопасности.

Сквозь стекло он вглядывался в небо в поисках единственного знакомого ему созвездия — Большой медведицы. Под огромным тёмным куполом чёрным бархатом стелились пустые поля на горизонте и завораживающий тёмный лес, скрывающий медленно уходящее под землю кладбище.

Игорь сразу понял, откуда на него смотрят эти два жёлтых огонька. Они появились внезапно и просто не могли остаться незамеченными на совершенно чёрном фоне деревьев. В груди заклокотало, недавно пережитая паническая атака вернулась с новой силой. Игорь вжался в спинку кресла. Его дрожащая рука чуть слышно билась об стену в поисках выключателя. Сначала огоньки, подобно двум гигантским, застывшим на месте светлячкам, оставались неподвижны, но потом резко дёрнулись, одновременно проплыли в сторону, а затем исчезли на несколько секунд и появились в другом месте кладбищенского леса. И тогда Игорь понял, что огоньки были не чем иным как глазами, и он не сомневался, что глаза эти смотрели именно на него.

Наконец, отвернувшись от окна, мужчина нашёл выключатель и включил свет. Вместе с озарившим комнату светом в голове Игоря щёлкнула жуткая мысль: он выдал себя существу на кладбище, той жуткой инфернальной старухе, смердящей разлагающейся плотью. Руки его окропило мурашками, от плеч к вискам спазмом скользнул жгучий ужас, на лбу выступил холодный пот. Игорь повернулся к окну и, окоченев от испуга, до боли в кистях вжался в кресло. На него пристально смотрела перекошенная гримаса. Мужчине понадобилось с четверть минуты, чтобы успокоиться, ведь жуткое лицо было его отражением.

Затем его голову заняли странные громыхания и шорохи, доносившиеся с первого этажа. Позже он списал их на звон в ушах, но проверять всё равно не осмелился, лишь заперся в комнате и вскоре задремал.

Проснулся Игорь в обед. Сидя с чашкой кофе, он вспоминал все известные ему признаки порчи и атрибуты чёрных магов, о которых он по молодости читал в популярных дешёвых журналах с мистическими историями. Несколько часов Игорь потратил на поиск воткнутых в мебель так называемых могильных игл, проверял углы на наличие подозрительных символов, выведенных чёрным маркером у самого плинтуса, с энтузиазмом рылся на чердаке, впрочем, в глубины души искренне надеясь, что ничего страшного не найдёт. Но поиски его увенчались успехом в совсем неожиданном месте. Он обнаружил его случайно. Новый, заделанный под паркет, линолеум, немного выступал на широкой кухне, почти рядом с холодильником. По расчётам Игоря, в старом доме здесь находилась задняя веранда с погребом. Беглый осмотр дал ему понять, что погреб спокойно открывается — рабочие позаботились об этом и аккуратно разрезали линолеум по контурам так, чтобы он поднимался вместе с люком, не выбиваясь при этом из общей композиции.

Вспомнились ночные шорохи на первом этаже, сделалось жутко. Рядом с люком у плинтуса нашёлся и выключатель, подогнанный по цвету к стене. Игорь щёлкнул его, приложил усилие и поднял люк. Из тёмной дыры в полу потянуло сыростью и мокрой землёй. Мужчина ещё раз хлопнул по выключателю, и погреб заполнился холодным светом нескольких длинных ламп, установленных по периметру. Они осветили пыльные пустые полки, приставную лестницу в пять ступенек и небольшую железную дверь, высотой не выше полутора метров.

Игорь уже хотел спуститься, гонимый вниз жгучим интересом, но в голове снова щёлкнуло вчерашнее осознание, и ноги его стали ватными от ужаса.

«Если я в первый раз свет выключил, — думал он, захлопывая люк, — значит, всё это время он горел!».

Теперь уже никаких сомнений у него не осталось. В дом забираются какие-то люди, возможно, даже живут здесь, пока никого нет. Рабочие, без сомнения, были в сговоре с ними и специально сделали в погребе странную дверь.

Игорь заставил люк тяжёлыми баулами, в которых хранил привезённые консервы, побежал наверх, достал из сумки фонарик и кобуру, вытащил оставшийся ещё с девяностых годов пистолет и, вогнав патрон в патронник, стал заново осматривать дом. Навязчивая мысль, что незваные гости всё ещё находятся внутри, никак не отвязывалась от него, он боялся спуститься в погреб и быть погребённым там, ужасался даже думать о том, что будет, если люк над его головой захлопнет чья-нибудь рука, а потом она же щёлкнет по выключателю.

Осмотрев дом полностью, Игорь вернулся на кухню, убрал с люка баулы, спустился вниз и подёргал небольшую дверь. Заперто. Крепкому мужчине, имевшему опыт срывать с магнита современные подъездные двери в погоне за должниками, не составило особого труда расправиться и с этой, благо она была заперта с той стороны на хлипкий шпингалет.

Фонарь у Игоря был хороший, дорогой, но даже его мощного луча не хватило, чтобы осветить весь длинный коридор, который тянулся далеко вперёд и вниз, через каждые несколько метров расползаясь в стороны новыми ходами, точно дом пустил неосязаемые для человека толстые корни. Пригнувшись, Игорь шёл только прямо, не сворачивая, лишь на мгновение запускал белый луч фонаря в боковые закоулки, но те тоже расходились всё новыми и новыми коридорами. В катакомбах запах сырой земли усилился, она была повсюду, и мужчина очень боялся задеть согнутой спиной потолок и спровоцировать обвал. А ход вёл его всё дальше и всё ниже. Прикинув, Игорь решил, что сейчас он находится под прудом. Пройдя ещё немного, он очутился в просторном месте, там больше не было боковых ходов, а дальнейшая дорога стала идти в гору. Уже тогда Игорь понял, в чём дело, и до колик в сердце ужаснулся.

«Продам нахрен этот дом, — сквозь зубы прорычал он, заикаясь, — сволочи, что же наделали тут. »

Стоило ему умолкнуть, как луч фонаря выхватил из темноты отвратительное коричнево-синее лицо. Игорь вскрикнул, опустил фонарь и выставил вперёд руку с заряженным пистолетом. Из темноты коридора на него глазели два жёлтых огонька, точь-в-точь те, что метались по кладбищенскому лесу прошлой ночью.

Вопя от ужаса, он несколько раз нажал на спусковой крючок и выпустил в огоньки всю обойму. По катакомбам глухо пронёсся старческий стон.

Игорю стало плохо и тошно, к горлу подкатила рвота. Он точно понял всё и сразу и тут же принял это за истину: ночные шорохи гости создали, когда уходили из дома, а не забирались в него! А все эти жуткие боковые ходы ведут не в пугающие недра деревни, а прямиком к сотням ушедших под землю памятников! И дело здесь вовсе не в доме, пустившим мистические корни, а в неведомых упырях, прорывших себе ходы к единственному уцелевшему дому в вымершей деревне.

— Игорюша! — сбил его с толку до боли знакомый бабушкин голос, — больно мне.

Игоря стошнило, он обронил пистолет и едва удержал в руках фонарь. Ноги сами несли его обратно к дому, комья земли валились с потолка, Игорь цеплял их то головой, то руками. Оказавшись в погребе, он немедленно закрыл дверь, затем выбрался на кухню, захлопнул люк и в исступлении повалил на него холодильник.

Сердце болело, боль отдавалась в спину и в левое плечо, дыхание постоянно сбивалось, но Игорь не сбавлял темп. В глазах его мутилось, когда он собирал самые необходимые вещи, а во время поисков ключей от машины с ним чуть не случился обморок. Пробегая около злополучного окна второго этажа, он вновь увидел огоньки, теперь их было в десятки раз больше, они носились по лесу, прыгали, взмывали над деревьями и снова опадали вниз. Всё вокруг Игоря плыло, казалось мягким и газовым, он не мог больше держаться на ногах и постоянно падал, хватаясь за сердце.

Он сидел у двери рядом с лестницей на первый этаж, пытался отдышаться, мысли его стали неразборчивы, в голове будто не было ничего, кроме смердящих комьев мокрой земли. Игорь впал в ступор и вышел из него лишь тогда, когда противно хрустнуло окно, и за побелевшим, похожим на комок паутины стеклом, он увидел иссиня-чёрное лицо со светящимися жёлтыми глазами. Упырь, оглушённый от сильного удара, верещал что-то, и крики его напоминали пронзительный женский вопль вперемешку с оглушительным стрекотанием огромного кузнечика.

Игорь пересилил себя, поднялся и, позабыв о собранных вещах, с одними лишь ключами от машины в руках побежал вниз. С кухни тоже доносился крик, но он, в отличие от визга упыря, схватил мужика за горло и впился зубами в самую душу, ведь кричала родная бабушка перепуганного Игоря.

«Игорюша, падаль такая! — вырывались ужасные звуки из-под холодильника. — Я сгнила, а всё равно ходила, а ты не ехал, дом продавать вздумал?!»

Омерзительные обвинения тормозили его, но не смогли остановить, Игорь выскочил из дома и, даже не взглянув на упыря, прилипшего полусгнившим лицом к треснувшему стеклу, сел в машину и ударил по газам. Он мчал вдоль домов, проклиная себя за длинный язык и за нелепые слова, сказанные не в том месте. Слёзы застилали глаза, а непрогретая машина никак не поддавалась и не набирала нужную скорость. Игорь посмотрел в зеркало заднего вида и до боли закусил язык, увидев, что за ним бежит целая стая желтоглазых нежитей. Он и не заметил, как приблизился к крутому повороту, тормозить было поздно, Игорь сложил руки над головой и приготовился к смерти. Машина съехала с асфальта и рухнула в кювет.

Однако в себя он пришёл уже дома. Он сидел в своём кресле напротив треснувшего окна, а в руках у него была измазанная в земле шёлковая ткань. Не прошло и минуты, как он узнал, что держит бабушкин саван, которым её накрывали в гробу.

С тех пор он живёт один в целой деревне. Погреб Игорь заколотил, бабушкин памятник на кладбище откопал и восстановил. Машина так и осталась лежать в кювете, таинственным образом из неё пропал двигатель, свечи и руль, а все четыре колеса, равно как и бензобак оказались пробиты.

Своими глазами я видел и машину, и заколоченный люк на кухне, и тот самый похожий на саван кусок ткани. Также, попрощавшись с Игорем, я ради интереса и к радости наших читателей заехал на кладбище, и действительно, во всём лесу приличный вид имела лишь одна могила. Вот она — Болдырева Надежда Анатольевна — смотрит с памятника и улыбается как-то по-лягушачьи.

Своего Игорюшу она, может быть, спасла, дала бестолковому внуку ещё один шанс. Впрочем, меня их семейные тайны касаться не должны.

Автор: Евгений Шорстов | @Shorstov

© Все права на озвучивание рассказа принадлежат YouTube-каналу NOSFERATU. Другие озвучки будут считаться нарушением авторского права. Благодарю за понимание!

Бумажная кукла для детей всех возрастов

Торговка

Ведьма водила руками над сердцами, что были разложены по дубовому столу. Из пальцев ее, тощих и длинных, точно сухие ветви, сыпались голубые искры. Ладони рисовали в воздухе дуги и углы, движения были отрывистые, хаотичные, но вместе с тем подчиняющиеся строгим законам. Сердца бились. Я сидела у очага, вороша кочергой тлеющие угли, и вполглаза следила за старухой. Не впервой мне было видеть это колдовство.

— До сих пор в толк не возьму. Зачем тебе это все, — я бросила в очаг несколько веток. Сосновая сушь зашлась зеленоватым пламенем, зачадила приятным смолистым дымком.

— Я дарую людям облегчение, — проскрипела бруха, подняла одно из окровавленных сердец и любовно прижала к щеке. — Вся моя жизнь — служение людям.

— Раз так, почему все окрестные деревни мечтают отправить тебя на костер? Говорят, что ты богомерзкая тварь, отрыжка преисподней, все такое? .. Только не обижайся, это не мои слова.

— Да, у меня есть некие. Разногласия с их господом, — кивнула ведьма и утерла алый отпечаток с морщинистой щеки, — Он отчего-то уверен, что люди должны страдать. Нет, ну ты сама подумай, — старуха обошла стол, приблизилась к очагу, весело потрескивающему посреди закопчённой лачуги, и присела рядом со мной. — Он есть любовь. Так?

— Вроде бы так, — пожала я плечами, и вспомнила местного священника, стоящего у алтаря за небольшой кафедрой. Он страстно любил повторять эти слова.

— Вот посмотри, — ведьма протянула руку, на которой трепыхалось мясистое сердце. — Оно принадлежало дровосеку.

— Карлу? — с удивлением спросила я.

— Он хороший человек. Что его-то привело к тебе?

— Большой и добрый Карл. Отец его рубил деревья, дед его и прадед промышляли тем же. Он любил свою работу, был отличным мужем для почившей жены. Был уважаемым человеком в деревне.

— Все так, — кивнула я и приняла из ладоней старухи живое, теплое сердце. Крупное, будто бычье. — Должно быть, хотел заглушить боль от смерти любимой? Бедняжка, совсем ведь молодой померла.

— Все так, да не так. Чужая душа — она же потемки. Одним днем Карл рубил тополя недалеко от реки. Все было, как обычно, — тихо, солнечно. Топор заточен, руки крепки. Да господь решил, видно, пошутить над ним. Дровосек спустился к воде, чтобы напиться, и встретил там косулю. Прекрасную, тонкую и длинноногую. И влюбился в нее.

Я подняла брови и вопросительно взглянула на старуху:

— В прямом, — ведьма рассмеялась, как ворона закаркала. — Он полюбил эту косулю жаркой любовью. Будто женщину. Только и мог, что думать о ней постоянно. Охладел к жене. Сутками пропадал в лесу, где ласково, шаг за шагом, приучал дикую прелестницу к себе. В один из вечеров, когда она уже перестала бояться его, стала есть с рук и спать рядом, страсть обуяла дровосека. Неведомая доселе страсть! Он познал ее.

— Так, — я вернула сердце ведьме и замахала руками, — я не хочу этого слушать. Я поняла.

Старуха вновь раскаркалась хриплым смехом.

— Пока Карл возлежал с животиной, какой-то негодяй забрался в его дом и расправился с супругой. Ну так что? Где же тут любовь божья? Это издевательство! Зачем он поступил так с Карлом? Дровосек приполз ко мне в отчаянии. Думаешь, он не понимал, что творит? Он понимал и был в ужасе! Ему было так больно от порочной страсти, так совестно, оттого, что не сберег жену.

— Ну, у людей же есть воля. Карл должен был бороться с нечестивыми желаниями. Это приближает человека к богу — очищает душу, укрепляет веру. Порок или благочестие — каждый выбирает сам.

— Но Он же всемогущ! Понимаешь? Он мог одной мыслью сделать всех непорочным и счастливым! Не сделала. А я помогла.

— Ты забрала его сердце. Да, боли он больше не почувствует. Но и счастье теперь ему не видать. Живет, есть, пьет, а внутри, что колода деревянная.

— Покой есть благо, разве не так?

— Не знаю, не знаю. — я встала и подошла к столу, до сих пор сверкающему от ведьмовских искр. — Ну, а это что? Чье? Какая у него история? — я указала на одно из сердец, небольшое, но очень беспокойное.

— Это мне принес ваш священник, отец Базилио.

— Да ты что! — ахнула я. — То-то, гляжу, он в последнее время такой тихий.

— Он мне говорил, что все мы дети Его, — ведьма с многозначительным видом указала пальцем вверх. — Но кто будет так поступать со своими детьми? Базилио отмечал пасху в таверне после богослужения. Перебрал изрядно. Когда шел домой — увидал жену дровосека, идущую с рынка.

-- Не-е-ет, — протянула я и усмехнулась, — не может быть!

— Он давно был влюблен в нее. Да только сан не позволял. И Карл постарался вовремя. Увел прекрасную Агнесс под венец, как только исполнилось той семнадцать. Бес ли попутал Базилио в тот вечер. О, как он раскаивался потом, как молил Его о прощении. Он помог? Нет, — ведьма сплюнула в очаг. — Я помогла! Его больше не терзают совесть и стыд. Покой и тишина навсегда воцарились в его душе.

— Как легко ты оправдала убийцу.

— Моя слабость — люблю людей.

— А Агнесс тебе не жаль?

— А Агнесс теперь в раю. Чего ее жалеть?

— Ловко ты переобулась. И все ж не зря говорят. Пути господни.

— Пускай каждый останется при своем, — ведьма встала и приблизилась. — Принесешь мне на вырученные деньги молока, хлеба и сыра.

— Договорились, — кивнула я.

Старуха в последний раз провела рукой над сердцами, которые тут же обратились сочными алыми томатами. Я осторожно собрала их в корзину. Сверху положила самый большой мясистый плод — то было сердце дровосека.

— Как торговля? — спросила мне в спину старуха, когда я уже стояла в дверях.

— Бойко. Кто ж откажется от томатов ранней весной, когда ни на одном огороде их еще нет? Повадился ко мне поварёнок из графского замка. Эти ему пойдут.

— Иронично, — хохотнула ведьма. — Граф, видать, свое же сердце за ужином съест сегодня.

— Знать не хочу, — тряхнула я головой. — Сыр, молоко и краюху хлеба. Вернусь за новым товаром в воскресенье. А теперь прощай.

Я давно привыкла к странным ночным посетителям, но от последнего клиента у меня мурашки побежали по коже… (часть 6, ФИНАЛ)

Кажется, я наконец-то знаю, что нужно делать. Остается надеяться, что еще не слишком поздно.

Главы: 1 • 2 • 3 • 4 • 5

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

Извините, что заставила ждать. Я была очень занята. Чтобы со всем разобраться потребовалось больше времени, чем я ожидала.

Пожалуй, я была чересчур уверена в своих ведьминских способностях. Но когда начала читать о “Проявлениях”, осознала сколько всего мне еще неизвестно. Откровенно говоря, я просто считала их проявлением чувств, намерений, реакцией на события. Вы, наверное, тоже слышали все это и раньше. И я до сих пор не понимала насколько злыми и неуправляемыми они могут быть.

Теперь я знаю: существо – это Проявление. Проявление моего чувства вины. И причина, по которой оно так сильно, должно быть, в том, что я не собиралась его проявлять. Оно подпитывалось каждой мыслью, каждой эмоцией, которые я подавляла в себе.

Я еще раз посетила лесную деву, сразу же после моего последнего поста. С моей стороны было довольно безрассудно приходить к ней домой, распространяя вокруг себя энергию страха и неуверенности, но выбора не было. Когда я вышла на поляну, она уже была там.

– Вижу, ты все-таки поняла, – ухмыльнулась она. Голос был как всегда спокоен, но я видела злобу в ее глазах.

– Думаю да, – ответила я. – И подозреваю, ты знаешь, что я собираюсь сказать.

– Наша сделка… Я отказываюсь от нее. Я не хочу продолжать это делать.

– Ты ведь знаешь, что потеряешь, верно? – Внезапно в воздухе повисло знакомое чувство голода.

– Я устала эксплуатировать тех, кто приходит ко мне за помощью. Цена слишком высока.

– Но они ведь согласны платить ее, не так ли?

– Да. Они согласны. А я нет. Больше нет.

– Жаль, – ухмыльнулась она. – Но ты знаешь… есть способ все сохранить.

Вы должны понять, насколько сильно я этого желала, насколько для меня это было важно. Моя связь с лесом. Мое право собирать урожай, мое право пожинать его силу.

– Я подумаю об этом.

– Не слишком долго.

Я пошла прочь оттуда, а лес как будто стал тише, чем когда-либо. У меня были дела, которые нужно было закончить.

Первая остановка: девушка, которая пришла ко мне в первую ночь, мужа которой я помогла убедить завести детей.

– О, привет! – улыбнулась она мне, открывая дверь.

– Привет! – улыбнулась я в ответ. – Я буквально на секунду. Просто хотела сообщить кое-что о нашей сделке.

– Это по поводу оплаты?

– Оплаты, да. Считай, что мы квиты. Оставь себе своего первенца.

Она вытаращилась на меня.

– Ч-что? – В ее голосе послышалось облегчение.

– Это было…– я колебалась. – Это была просто. проверка. Тест, чтобы понять, насколько сильно ты этого хотела. Я должна была. должна была знать, что ты хочешь этого всем сердцем и душой, прежде чем помогать тебе.

Она обняла меня. Долгое, теплое объятие. Когда она отстранилась, по ее лицу текли слезы.

– Но ты же все равно поможешь мне с родами?

Я была ошеломлена.

– Конечно. конечно, я помогу. – В конце концов, у меня есть опыт.

Попрощавшись, я пошла дальше по улице.

Вторая остановка: Мария.

– Как поживает твой муж? – спросила я, сидя в ее гостиной с чашкой чая.

– Он быстро поправляется! Сегодня даже выбрался в паб с парой друзей. Думаю, еще несколько дней и он окончательно придет в себя!

– Приятно слышать, – улыбнулась я.

– И оплата, уверяю, как только он полностью оправится.

– Ты ничего не должна, – перебила я ее. – Заводи детей, не заводи детей – мне все равно. Я ничего у тебя не возьму.

– Ты… ты это серьезно?

– Целиком и полностью, – заверила я.

– Но мне нечем больше по достоинству отплатить тебе, я… Может, когда-нибудь я смогу что-то для тебя сделать?

– Не надо. Я просто рада, что смогла помочь.

Мы с Марией долго разговаривали. Кажется, мы по-настоящему подружились. Я не из тех, кто легко заводит друзей, по причинам, которые после прочтения этого, вероятно, для вас очевидны.

Третья остановка: миссис Буфорд. Она живет с дочерью, недалеко от деревни. На улице уже стемнело и я еле могла разглядеть заросшую тропинку, по которой пробиралась к их дому. С тех пор как прошлой зимой исчез муж миссис Буфорд, она почти всегда сидит дома, только раз в неделю выбирается в продуктовый магазин. Действительно печальная история. Мы были довольно близки, когда я была еще совсем юной ведьмой. Тогда я была неопытна и наивна. После всего произошедшего, подозреваю, что в этом отношении мало что изменилось.

Она выглянула в окно, прежде чем медленно открыть дверь.

– Вера, – произнесла она. Я вздрогнула. Совсем об этом забыла. Все же сейчас я немного менее наивна и не называю своего имени практически никому.

– Здравствуйте. Могу я войти?

Она поколебалась, но открыла дверь немного шире, жестом приглашая меня войти.

В доме царил беспорядок, повсюду валялись пустые бутылки. Я и не знала, что она пьет, но обстановка говорила сама за себя. Или, может быть, пьет ее дочь?

– Зови меня Этель, – тихо произнесла она.

– Этель… Мне нужно Вам кое-что рассказать. Это касается Вашего мужа.

И я рассказала ей о той ночи у реки. Как я спешила и заметила чью-то фигуру, идущую вдоль реки. Как фигура поскользнулась и упала. Как тело пронеслось мимо меня, захваченное рекой, которая внезапно показалась такой сильной, такой голодной. Я смогла мельком увидеть мужское лицо в воде, но не разглядела его черты.

Я не сказала ей, что пришла туда, чтобы встретиться с лесной девой. Та редко выходит из леса, но если выходит, то только у реки и держится поближе к воде. Я не рассказала миссис Буфорд, что смолчала, чтобы защитить лесную деву. У меня нет никаких сомнений в ее причастности. Река никогда раньше не бывала такой дикой и уже несколько недель не было ни снега, ни дождя. Это не был банальный несчастный случай.

Я решила, что эти подробности лучше опустить.

Не знаю, какой реакции я от нее ожидала. Она просто улыбнулась.

– Я знаю, – тихо сказала она.

– Я знаю, что он мертв, Вера. Прошло столько времени, нет ни единого шанса, что он жив.

– Я просто подумала, что это может помочь.

– Жить дальше? Нет, это мне не поможет. Знаешь, что могло бы?

– Если бы люди не пытались делать вид, будто ничего не произошло. Когда муж исчез, вся моя жизнь пошла прахом. Но дело в том, что это происходило медленно.Через два месяца все уже смирились и забыли о нем. Все, кроме меня и Энн, наша жизнь продолжала разрушаться.

Меня охватило сочувствие к этой бедной женщине.

– И, когда я все еще горевала, люди начали отдаляться. Я потеряла всех своих друзей. – она впилась в меня глазами. – Сначала я потеряла тебя.

– Я. я думала, Вам нужно побыть одной…

– Я тоже так думала, но мне было нужно не это. И Энн тоже. Знаешь, она начала пить. Такая юная, и уже. уже потерявшаяся в своем собственном мире.

Мой мозг лихорадочно работал. Хотя бы что-то я могла для нее сделать.

– Знаете… По поводу выпивки, – произнесла я, – с этим я могу ей помочь. И с уборкой в доме, это мне тоже под силу.

– Уже поздно, Вера.

– Я хочу. Пожалуйста, позвольте мне попробовать. Я многим Вам обязана.

В конце концов я убедила ее позволить мне навещать их раз в неделю. Все шло неплохо. Конечно, с уборкой я разделалась довольно быстро. Но на самом деле я не только для этого хотела туда приезжать. Ей нужен был друг. Кажется, мне тоже нужны друзья, хотя раньше я этого и не осознавала.

Покинув ее дом я почувствовала как с моих плеч свалился огромный груз. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы ослабить Проявление, хоть и не была уверена. Было уже поздно, и мне нужно было обдумать кое-что важное. К моему огромному облегчению, посетитель в тот вечер не явился.

На следующее утро настал черед моей четвертой остановки: лесная дева.

Ее не было, когда я пришла. Я села у озера, оглядываясь по сторонам. Может быть, она не в настроении принимать гостей? Я решила подождать. Если бы она не захотела появиться, то я бы снова вернулась на следующий день. И на следующий.

Я ждала, как мне показалось, несколько часов. Возможно, это было и не так, время на этой поляне ведет себя… странно. Словами толком не описать, если хотите понять, то вам придется испытать это на себе.

Я встала и обернулась, она была там, прямо за моей спиной.

– Ты напугала меня, – сказала я и тут же об этом пожалела.

– Зачем ты пришла? – Ее тон был настолько ледяным, что у меня волосы на руках встали дыбом.

– Насчет моего имени…

– Да? – ее глаза вспыхнули.

– Я не назову его тебе. Но может я могу назвать тебе чьи-то еще?

Она рассмеялась. Сначала тихонько, потом почти маниакально.

– А ты действительно злая маленькая ведьма, не так ли? – усмехнулась она. Я проигнорировала ее замечание.

– Я просто подумала… Если кому-то не нравится его имя. Если кто-то чувствует, что оно сдерживает его, действительно чувствует, что его старое имя не позволяет ему быть собой…

– Это убьет его прежнее "я". Заставит забыть, кем он были, как его звали. – Она вновь рассмеялась.

– Тогда… это то, что я могу тебе дать. Чьи-то старые имена, чьи-то старые личности. Этого будет достаточно?

Внезапно она успокоилась.

– Пока да. Ты сохраняешь свою свободу действий в лесу, а взамен я узнаю имена.

Я отрезала у себя прядь волос и отдала ей, в подтверждение нашей сделки. Это обычай ее рода.

Конечно, я могла бы использовать нашу новую сделку во вред людям. Это был бы не первый мой проступок. Однако, я знаю немало людей, которые больше всего на свете хотели бы, чтобы их никогда больше не называли их мертвым именем. Которые ничего не потеряют, забыв свою семью, забыв, кем они себя считали и когда родились. Они чувствуют себя запертыми в тесной клетке, не имея возможности вырваться из нее. Это очень… по-человечески. Я помогаю им. Сомневаюсь, что лесная дева способна это понять. Ее восприятие сильно отличается от человеческого.

Так что весь последний месяц я занималась именно этим. Коллекционировала старые имена и избавляла людей от их беспокойного прошлого. Мои клиенты редко возвращаются, что я предпочитаю расценивать как успех. Я помогаю им, каждый день, по-настоящему. И посетитель, проявление моей вины, больше не возвращался.

Конечная остановка: создание этого поста.

У меня такое чувство, будто я обманывала вас. Вы поддерживали меня, бесконечно поддерживали и помогали понять, что происходит, но моя совесть ныла все сильнее. Ведь вы поддерживали ведьму, которая, под предлогом помощи, делала ужасные вещи, зарабатывая себе на жизнь. Это несправедливо по отношению к вам, и, в надежде полностью устранить злобное Проявление, я должна была рассказать всю правду. Теперь вам должно быть совершенно ясно, в чем состояли мои подношения владычице леса и что я получала за них. Я хочу, чтобы вы знали, что эта глава моей жизни закончена.

Меня зовут Вера. Я ведьма. Ведьма, которая нашла новый способ зарабатывать на жизнь.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Криницкая специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я давно привыкла к странным ночным посетителям, но от последнего клиента у меня мурашки побежали по коже… (часть 5 из 6)

Я пыталась этого избежать, но, кажется, придется рискнуть. Хочется верить, что риск будет оправдан и в итоге я не потеряю все.

Главы: 1 • 2 • 3 • 4

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

Я встала на рассвете и взяла бутылку своего лучшего сливового вина. Подумывала о том, чтобы прихватить защитный кулон, но решила этого не делать. Если бы кто-то появился у меня на пороге с просьбой и при этом принес с собой что-то, что может меня оттолкнуть, я бы сочла это грубостью. Первые лучи солнца заглянули в окна, и, выйдя за дверь, я увидела как блики мерцают на каплях росы в траве перед домом. Это было прекрасно и совершенно не соответствовало моему настроению. Я прошла через сад, про себя отметив, что яблоки почти созрели.

Лес казался не таким мирным как обычно. Стоило ступить под кроны деревьев, как меня плотно окутала тишина, не казавшаяся на этот раз успокаивающей, она почти нервировала. Как будто лес затаил дыхание, наблюдая за мной. Я попыталась прогнать эти мысли. Негативная энергия, скорее всего, исходила именно от меня, после всего, что я пережила за последние дни.

Я вышла на знакомый берег, озерная гладь мерцала в солнечном свете. Никого не было. Мне стало не по себе. Учитывая исходящую от меня энергию, буквально загрязняющую лес, не приходилось сомневаться, что лесная дева в курсе моего присутствия. Я села, скрестив ноги, держа на коленях подарок. Сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Ку-ку! – раздался позади игривый голос. Мне пришлось приложить усилие, чтобы подняться медленно, не делая резких движений. Я обернулась. Это была она.

– Ты снова пришла ко мне? – Ее вопрос прозвучал бесстрастно, но в голосе все же чувствовалась легкая усмешка.

– Да. Я принесла подарок. – Я поставила бутылку перед девой.

– Не такой упаднический, как в прошлый раз. Я так понимаю, на этот раз ты хочешь от меня чего-то попроще? – Уголок ее рта слегка приподнялся, что, я уверена, было полностью спланированной демонстрацией.

– Это просто подарок. Дар хозяйке, если угодно. – Я испугалась, что уже сказала слишком много слов. Держи себя в руках, Вера.

– С чего ты решила, что я принимаю тебя у себя?

– Я в твоем доме, разве нет?

– Похоже, ты уже считаешь его своим. Я нашла твое подношение.

– Сливовое вино? – Я вспомнила подношение для ритуала, совершенного над оленем.

Она проигнорировала мой вопрос. С моей стороны и правда было глупо спрашивать.

– Я здесь не для того, чтобы просить об одолжении. Я здесь, чтобы предложить игру.

В ее глазах промелькнула искорка заинтересованности.

– Игру? – переспросила она. Ее тон был спокойным, но я почувствовала изменения в потоках энергии. Интерес, возможно, даже немного напряжения.

– Да, – ответила я. – Знаю, тебе нравятся игры.

Я прикусила язык. Не слишком ли я самоуверенна?

– И что же будет призом? – В ее голосе послышалось раздражение.

– Победитель получает имя проигравшего.

Ее глаза вмиг загорелись. Я почти физически ощутила волнами исходящее от нее чувство голода. Неужели я зашла слишком далеко? Не знаю. Честно говоря, я была в отчаянии. Кроме того, не было никакой гарантии, что она действительно сможет помочь мне. Казалось, лесная дева ничего не боится, и я начала думать, что она умнее и обведет меня вокруг пальца.

– Так что же это за игра? – прервала она ход моих мыслей.

– Ты знаешь существо, которое приходит ко мне? Если ты сможешь остановить его, то победишь. Если не сможешь, то победа за мной.

Она посмотрела на меня. Ее глаз дернулся. Губы дрогнули. Затем она расхохоталась. Я никогда раньше не слышала, чтобы она так смеялась, смех был грубый, но казался ликующим.

– Ах ты бедняжка! Ты действительно еще ничего не поняла? – Ей с трудом удалось перестать смеяться.

– Поняла что?! – воскликнула я.

– Ты даже еще более ненормальная, чем кажешься. – Она взяла себя в руки. – Невежливо предлагать игру с таким серьезным призом только для того, чтобы потом сообщить, что в ней нет смысла. Я не могу избавить тебя от этого существа. Но, раз уж ты так меня повеселила, я постараюсь забыть о твоем предложении.

Я начинала нервничать, разговор, казалось, затягивался. Мне это не нравилось.

– Сейчас я ухожу, – сообщила я.

– Знаешь, мне действительно тебя жаль. Ты настолько зациклена на себе, что даже не можешь видеть существо таким, какое оно есть на самом деле.

Уходя с поляны, я снова услышала ее смех. Искрящийся, радостный смех.

Что я упускаю? Неужели все на самом деле настолько очевидно?

Выбравшись из леса, я увидела, что перед моим домом кто-то стоит. Женщина. Подойдя ближе, я узнала девушку, которая хотела сподвигнуть мужа к принятию решения. Которой требовалась помощь в том, что можно было бы разрешить простым разговором, но я все же “помогла” и дала заговоренную черную банку. Не по доброте душевной, а ради личной выгоды. Укол вины пронзил мою грудь. Девушка нетерпеливо помахала мне рукой.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет! Я просто зашла сказать, что все сработало! Наконец он принял решение. На самом деле, мы уже начали пробовать!

– Приятно слышать. Рада за тебя.

– Я просто хотела поинтересоваться, когда я забеременею… Ты же поможешь мне с родами? Мне кажется так будет правильно.

Я напряглась. Ненавижу, когда они спрашивают меня об этом.

– Конечно, помогу, я все понимаю.

– Огромное спасибо! – Она улыбнулась. – Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

И снова укол вины. Я осознала, что в последнее время часто испытывала это чувство. Попыталась отогнать его, в конце концов, именно так я зарабатываю на жизнь. Не нужно корить себя за это. Тем не менее, я пригласила ее на чашку чая.

Мы долго болтали. Оказывается, она действительно милая девушка. Мы сидели в удобных креслах у камина, она делилась своими мыслями и чувствами, и на этот раз это не вызвало во мне раздражения. Я не видела в ней того высокомерия, которое привыкла видеть в людях. Это был урок для меня, довольно унизительный.

В окно позади нее кто-то заглянул. Я подскочила. Она в замешательстве обернулась. Ее же лицо смотрело прямо на меня из-за окна.

– Не забирай моего ребенка. – произнесло лицо. Голос был приглушенным, но вполне разборчивым.

– Тебя что-то напугало? – спросила она. Я смотрела на нее в замешательстве.

Она обернулась и посмотрела прямо на саму себя. Затем невозмутимо повернулась ко мне.

– Должно быть, это была птица или какой-то зверек!

Но ее лицо все еще ухмыльнулось мне из окна. Пустая, злобная усмешка. Я взглянула на девушку в кресле. Она не может этого видеть?

– Ну, – зевнула она. – Уже поздно. Мне лучше вернуться домой.

Прежде чем я успела возразить, она схватила свое пальто и открыла входную дверь. Я бросила взгляд на окно, но там уже никого не было.

– Спасибо за чай и. спасибо за все! – улыбнулась девушка.

– Никаких проблем, – улыбнулась я в ответ, скрывая беспокойство.

Она закрыла за собой дверь, и я быстро заперла ее. Она смотрела прямо в свое собственное лицо, но не видела его, не слышала своего голоса, просящего меня не забирать ее ребенка.

После того вечера я начала читать кое-что. Про Проявления. Думаю, теперь дело сдвинулось с мертвой точки.

Буду держать вас в курсе.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Криницкая специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я давно привыкла к странным ночным посетителям, но от последнего клиента у меня мурашки побежали по коже… (часть 4 из 6)

Я теряю контроль над ситуацией. Сегодня мне впервые стало по-настоящему страшно, и кто знает, что будет дальше.

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

На следующий день после того, как существо посетило меня, приняв облик Марии, я отправилась в город, чтобы проведать ее. Еще стоя на крыльце, услышала смех и жизнерадостные голоса. Может, у нее гости?

– Чтоб меня, деревенская ведьма! – просияла она – Заходи!

Я вошла внутрь, оглядываясь по сторонам. В доме было, как всегда, очень уютно: горящий камин и зажженные в каждом углу свечи. Ее муж сидел в кресле у камина, бледный, но полностью в сознании. Он тепло улыбнулся мне, когда наши глаза встретились.

– Мы не знаем, как тебя благодарить! – щебетала Мария – Муж чувствует себя на удивление хорошо! И так быстро! На этот раз ты превзошла сама себя!

Благодарить нужно оленя, который отдал ему свою жизненную силу, подумала я.

– Принести тебе чего-нибудь? – спросила она, наливая воду в чайник.

– Спасибо, но нет, мне нужно бежать по делам. Я просто хотела вас проведать. И отдать тебе вот это.

Я сунула руку в карман и достала маленький кулон. Стеклянная капля, заправленная солью и заклинаниями, повисла на серебряной цепочке. Если существо смогло принять ее облик, то оно, возможно, контактировало с ней. Совесть не позволила мне оставить это без внимания.

– Это чтобы выздоровление пошло еще быстрее, – солгала я. – За счет заведения!

Она уставилась на меня, вытаращив глаза.

– Я. большое тебе спасибо. Не знаю, как благодарить. Ты же знаешь, что со всей нашей… ситуацией, мы еще не в том состоянии, чтобы расплатиться должным образом, я.

– Я знаю, – перебила я. – Такие вещи требуют времени, и я доверяю тебе. Просто сосредоточься сейчас на своем муже.

Я улыбнулась, но на душе стало тяжело. Не слишком ли дорого я беру? Сама себе ответила, что нет. Клиенты согласны с этой ценой, а мне нужно как-то выживать.

Когда я покинула дом Марии, на сердце действительно стало немного легче. У ее мужа все шло хорошо. Нужно было больше доверять себе, моя магия всегда срабатывает как надо, и существо не заставит меня усомниться в этом. Теперь пришло время приступить к главному.

На следующие несколько дней я закрылась дома, не принимая никого из клиентов. Изучала информацию о существах, с которыми еще не сталкивалась лично, пытаясь найти какое-либо сходство с моим навязчивым посетителем. Каждый вечер накладывала на дом защитные заклинания, сжигала шалфей и посыпала солью порог перед своей дверью.

И, похоже, это сработало. Я не собиралась впускать его снова до тех пор, пока что-нибудь о нем не выясню, и, к счастью, в течение всего этого времени он не появлялся. Так продолжалось до вчерашнего вечера.

Я лежала в постели и читала, чувствуя, как начинаю погружаться в сон. Как только я выключила свет, готовая поддаться и заснуть окончательно, это снова случилось.

В дверь постучали три раза.

Глупо, но я почему-то затаила дыхание. В комнате царила кромешная темнота.

Еще три удара, на этот раз громче. Должно быть, оно чувствовало мое присутствие, но часть меня просто хотела притвориться, что меня там нет. Не было никакого желания включать свет и смотреть правде в глаза. Хотя я знала, что должна это сделать.

Еще три удара, на этот раз колотили действительно сильно. Я чувствовала, как его гнев и отчаяние наполняют мой дом. Включила свет, встала с кровати и быстро запрыгнула в снятую совсем недавно одежду.

Щелкнула входная дверь. Я оцепенела.

Я слышала звук шагов, поднимающихся по лестнице, все ближе и ближе к моей комнате, и не могла оторвать взгляд от двери.

– Привет? – Голос Марии раздался в моей комнате. – Дверь была не заперта, так что я просто вошла, надеюсь, ты не возражаешь. Можно мне зайти?

Я не ответила. Дверь в спальню была заперта, как и в последние несколько ночей. Это определенно была не Мария.

– Тебе здесь не рады. Уходи.

В комнате внезапно повеяло жутким холодом.

– О, Вера. – Тон голоса понижался с каждым слогом. – Я знал, что ты так скажешь.

Дверь по-прежнему оставалась закрытой, но голос доносился как будто откуда-то изнутри спальни.

– Кто ты такой? – Я потребовала ответа.

– Я становлюсь сильнее, Вера. – ответил скрипучий, ледяной голос. – Рано или поздно тебе придется встретиться со мной лицом к лицу. Следовало согласиться сделать это раньше.

Свет погас. Я стояла там в полной тишине, не зная, что ответить.

– Что тебе от меня нужно? – продолжала спрашивать я. Звенящая тишина. Воздух стал немного теплее. Я постояла там еще несколько минут, прежде чем осмелилась заглянуть в замочную скважину. За пределами моей комнаты никого не было. Слегка приоткрыла дверь. На лестнице пусто.

Я включила весь свет и обыскала весь свой дом сверху до низу. Никого. Ничего. Даже в подвале.

Меня нелегко напугать, но на этот раз я была просто потрясена. Это существо вошло без приглашения. И, по его собственным словам, становится все сильнее. Ситуация выходит из-под контроля.

Я решила, что должна сделать что-то радикальное. Мне нужна была помощь, на этот раз по-настоящему. Раньше я не сталкивалась ни с чем подобным, нужно действовать осторожно.

Завтра я снова отправляюсь в лес. Мне нужно поговорить с ней, с лесной девой, мне нужно, чтобы она помогла мне. Вряд ли у меня есть что-то, что она оценила бы по достоинству и согласилась бы принять в обмен на помощь. И просить ее об одолжении я тоже не хочу. Однако у меня есть идея. Я собираюсь предложить ей игру. Она любит всевозможные игры, и я думаю, что брошенного вызова будет достаточно, чтобы заинтересовать ее.

Осталось только придумать, на что я могу сыграть.

Кажется, я знаю, что это может быть.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Криницкая специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я давно привыкла к странным ночным посетителям, но от последнего клиента у меня мурашки побежали по коже… (часть 3 из 6)

Иногда для достижения целей приходится идти на разумные жертвы. Что если на этот раз кто-то решил пожертвовать мной?

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

Среди обывателей распространено неверное представление о девственной крови. Слово “девственная” в данном случае означает “никогда ранее не использовавшаяся и не обрабатывавшаяся”. В частности, она должна быть забрана у существа, которое никогда ранее не жертвовало кровь для ритуала. Не у человека без сексуального опыта. Люди воспринимают все слишком буквально.

Поэтому, когда Мария поведала мне, в чем заключалась ее просьба, я тяжело вздохнула.

– Я отплачу тебе, ты же помнишь, что я всегда честно расплачиваюсь за твои услуги?

Я вздохнула снова.

– Да. Помню. Боюсь, однако, что удовлетворить эту твою просьбу сложнее, чем предыдущие. Нам понадобится девственная кровь.

– Это не то, о чем ты подумала.

Обычно я не так тороплюсь со своими клиентами, но, честно говоря, у меня был долгий сложный день. Мысль о странном посетителе не давала покоя, и мне действительно необходимо было остаться наедине с собой. И, в конце концов, я же суровая ведьма! Но ведьма должна сама зарабатывать себе на жизнь.

– Нам нужна кровь, которая раньше не использовалась в ритуалах.

– Ну, ты можешь взять свежую кровь у меня, я ведь давала тебе ее и раньше, я с радостью.

– Вот именно! – Я перебила ее прежде чем она слишком разошлась – Твоя кровь – это всегда твоя кровь, насколько свежей бы она ни была. И ее уже использовали в ритуалах раньше.

Я виновато посмотрел на нее.

– Прости, Мария, но это может занять больше времени, чем тебе хотелось бы.

Возбуждение на ее лице сменилось растерянностью.

– Как долго? – просто спросила она.

– Когда дело касается подобных вещей, я не могу назвать точные сроки.

– Но я не знаю, сколько еще у него осталось времени! – внезапно воскликнула она глядя на меня с мольбой.

Немного успокоив Марию, я собрала все необходимое в корзину. Одна пустая бутылка, одна бутылка со сливовым вином и серебряный кинжал.

После чего второй раз за этот день вошла в лес, и мир снова погрузился в тишину. На этот раз повезло. Ко мне почти сразу подошел молодой олень. Я чувствовала его любопытство. Его чистоту и наивность. Нежно погладила его по голове и начала петь. Он ткнулся мне в руку, а когда я села, продолжая петь, лег рядом, положив голову мне на колени.

Я приступила к выполнению своей наименее любимой части ритуала.

Я пела и пела, когда кровь полилась в пустую бутылку, и не замолкала, пока та не наполнилась. После чего оставила рядом с ним бутылку сливового вина и нежно прошептала ему на ухо слова благодарности.

Я была не до конца откровенна с Марией во имя ее же спокойствия. Жизнь ее мужа висит на волоске, девственная кровь и правда была необходима, но это еще не все, нужно нечто большее. Чтобы дать кому-то одному жизнь, вы должны забрать ее у кого-то другого. И все же я абсолютно уверена, что она предпочла бы жизнь своего мужа жизни оленя. Мне просто было легче не рассказывать ей об этой части процесса.

Она рассыпалась в благодарностях, когда я протянула ей зелье.

– Каждые два часа давай ему по одному глотку и капай по одной капле на грудь. Он скоро поправится.

Когда она ушла, на ходу продолжая повторять слова благодарности и обещая отплатить, я не могла не почувствовать укол сожаления в груди. Действительно ли это было необходимо? Со временем ее муж мог бы поправиться сам. Нетерпение одного человека ведет к еще одной, возможно, зря отнятой жизни. Я отогнала от себя эти мысли. Я действительно помогла ей. Я поблагодарила оленя, принесла подношение. Все было сделано правильно.

Вечер я провела у камина, пила чай и снова перечитывала свой журнал. Лесная дева сказала мне, что я должна знать это таинственное существо лучше, чем кажется. Называла ли я кому-нибудь из других посетителей свое имя? Мне хотелось верить, что я бы записала это, что я бы не проговорилась, даже не заметив. Как раз в тот момент, когда я собиралась отложить журнал, в дверь вновь постучали.

– Не заперто! – Я быстро схватила маленькую баночку соли, новый пучок шалфея и засунул их в карманы.

Еще три удара. Должна признаться, я ни капли не удивилась.

Я выглянула в окно. Перед моей дверью стояла Мария. Должно быть, она не слышала моего ответа. К счастью, она выглядела спокойнее, чем когда мы с ней попрощались.

Я открыла дверь.

– Привет, Вера, – сказала она, слабо улыбнувшись.

– Привет. Нужно что-то еще?

Она посмотрела на меня, и ее улыбка стала еще печальнее.

– Мой муж чувствует себя ничуть не лучше.

– Что ты имеешь в виду?

– Теперь он кашляет даже еще сильнее и почти все время в бреду.

–- Странно. Ты точно все сделала так, как я тебе сказала?

Ее губы задрожали.

– Пожалуйста, не могла бы ты сходить к нему?

У меня кровь застыла в жилах.

– Пожалуйста, сходи к нему! – умоляла она – Ты должна мне помочь, пожалуйста!

Ее голос эхом разносился по моему дому.

Я потянулась в карман за солью.

– Кто ты такой? – прямо спросила я, стараясь не позволить страху просочиться в мой голос.

Она посмотрела на меня потемневшими глазами.

– Мы же так хорошо знаем друг друга, Вера. Ты знаешь, кто я. – Ее голос стал холодным и хриплым. Мольба в глазах исчезла.

Я сделала шаг назад, в дом. Она за мной не последовала.

– Почему ты здесь? – Я продолжала пятиться к камину.

– Зачем ты убила этого невинного оленя? Если бы ты мне рассказала, я была бы против.

Я замерла. Как она узнала?

– Пойдем со мной, это самое меньшее, что ты можешь сейчас сделать, – убеждало меня существо, подражающее Марии. Из его голоса исчезли все эмоции, и, честно говоря, оно больше не было на нее так уж похоже.

– Тебе здесь не рады! Уходи! – Я бросила пучок шалфея в камин и сделала шаг навстречу к существу. Когда дым достиг его, я увидела, как из его облика исчезают последние черты Марии.

Теперь, стоя передо мной, оно выглядело так же, как в прошлый раз. Существо ухмыльнулось.

– Тебе следовало пойти со мной, – сказало оно глухим, скрипучим голосом.

Дверь резко захлопнулась и я быстро посыпала порог солью, делая себе мысленную пометку проверить, как там Мария.

Теперь мне ясно одно. Это существо, чем бы оно ни было, вцепилось в меня. Должно быть, наблюдает за мной, и, я подозреваю, становится сильнее, раз теперь способно принять облик настоящего человека, человека, которого я знаю.

Мне нужно выяснить, что происходит.

И разорвать ту связь между нами, которую ему удалось создать.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Криницкая специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Лавандовые веточки (Мистический рассказ)

В воздухе опять запахло лавандой. Встревоженные рыбаки побросали снасти и побежали обратно в деревню. Аромат нежных сиреневых цветов снова принесёт беду.

Вместе с утренним туманом по воде плыли веточки лаванды.

Утренний поезд привёз Полину и Таню в деревню засветло. Добравшись до бабушкиного дома, девушки увидели заспанных жителей, собравшихся на улице.

-Это нас так встречают? - засмеялась Полина.

-Ой, внученьки! - к девушкам подбежала Тамара Львовна, - добрались! А у нас тут. Ладно, пойдёмте в дом.

Бабушка встретила внучек пирогами с картошкой.

-Ешьте-ешьте! А то исхудали совсем, студентки, - Тамара Львовна любовалась на девушек.

Она, конечно, была рада их приезду, но сейчас вся деревня будет тревожно ожидать беду.

-Ба, а что на улице все собрались? Случилось что-то? - спросила Полина.

-Случилось. Опять Вася со своей лавандой пришла. Раз уж вы именно в это время приехала, то расскажу.

У нас в деревне жила одна женщина. Вася, Василиса. Блаженная, про таких ещё говорят, не от мира сего. Жила тихонько и выращивала лаванду. Весь огород под неё пустила. Ни картошки, ни огурцов, ничего не было, только лаванда. Что ела, как жила - непонятно. Односельчане, конечно, ей помогали. Кто едой, кто по хозяйству. А Васька в благодарность за доброту давала лавандовые веночки. А уж их плести она умела!

Васька специальным образом их засушивала, вплетала ленты. У всех нас они раньше висели, как картины. Она всегда говорила:

-Нравится или нет, а я только так отблагодарить могу.

А потом Вася заболела. Несколько месяцев не вставала. Сердобольные соседи её навещали, готовили, кормили. Ну. не стало Василисы, прямо на её собственный день рождения. Организовали всё, проводили, схоронили, помянули.

А потом, у некоторых жителей венки от Васи стали чернеть. Ну, почернели и почернели. Кто сжёг, кто просто выкинул.

А примерно через год рыбаки увидели плывущие по реке веточки лаванды. Чудно так всем стало, Васю вспомнили. А потом люди стали находить у себя возле домов лавандовые веточки. Вот тут уже все забеспокоилось. Веточки стали постепенно чернеть. И в домах, возле которых находили лаванду, что-то плохое происходило. Или болеть хозяева сильно начинали, или несчастные случаи какие-то. или того хуже.

Мы тогда сразу вспомнили Васины венки с ленточками. Ведь все, у кого они тогда почернели, такого лиха хлебнули в тот год! Ну, а дальше. кто ходил свечки в церковь ставить, кто ругал Ваську, кто смиренно ждал.

Один даже пошел к Васиному дому, хотел всю лаванду вырвать, вытоптать. Но испугался, что беду на себя накличет, и Васька ему веточки принесёт.

Так и остался её дом и участок нетронутые. Лаванда там каждый год цветёт. Никто её не рвёт, все боятся.

Прошло больше сорока лет, внученьки. За это время лаванда всего раз десят по реке плыла.

-А папа нам не рассказывал, что в его родной деревне такие ужасы происходят, - сказала Таня.

-А зачем пугать лишний раз? У нас в деревне об этом стараются не говорить, чтобы беду не накликать. Ладно, девочки. Давайте сменим тему.

У девушек ещё остались вопросы, но бабушка только отмахивалась. Таня с Полиной решили сходить к Васиному дому, чтобы посмотреть на лаванду. Вечерком они вышли прогуляться. Полина помнила, что бабушка с самого детства запрещала им гулять возле реки, там, где старый мост. И в памяти надолго отложилась картинка: разрушенный дом, только труба печная торчит, а вокруг сиреневый ароматный ковёр.

-Тань, я знаю, где дом Васи. Давай сейчас мимо пройдём, посмотрим. А ночью, как все спать лягут, сходит туда ещё раз.

-Ладно, давай. А ничего плохого не будет, - немного нервничала Таня, - может, Вася и нам веточки принесёт?

Полина закатила глаза и покачала головой. Она видела, как некоторые соседи уже нашли свою лаванду. Бабушка говорила, что веточки появляются сразу после того, как проплывут по реке. Значит, бабушкин дом в безопасности. Соответственно, они тоже.

Проходя мимо Васиного дома, девушки почувствовали пьянящий запах лаванды. Упругие сиреневые ветки покачивались от ветра, разнося аромат на всю округу.

-Полина, а дедушки же не стало лет десять назад, да? Интересно, бабушка тоже нашла лавандовую веточку, - вдруг спросила Таня.

-Не знаю, скорее всего, да. Как думаешь, зачем Вася беду приносит? Её же любили, помогали, - Полина остановилась напротив лавандового сада.

Таня грустно смотрела на почерневшую от копоти и времени печную трубу, торчащую из сиреневого великолепия.

-А может, она просто предупреждает, что опасность близко, - тихо ответила Таня.

-А зачем такие предупреждения, если это никак нельзя использовать во благо? - пожала плечами Полина, - пусть лучше все в неведении будут. Так спокойнее.

Девушки постояли ещё немного и пошли обратно домой.

Среди ночи Таню разбудила Полина.

-Вставай! - шептала девушка, - Пойдём скорее к Васе.

Дурманящий запах встретил девушек у дома Василисы. Луна ярко светила, отражаясь в капельках росы и лавандовый ковёр отливал серебром.

Девушки аккуратно раздвигали ветки руками, проходя вглубь участка. Сестры осмотрели остатки деревянного дома и увидели старый колодец. Они заглянули в него и залюбовались отражением яркой луны.

С дерева прямо в колодец упала капелька, нарушив красивую картинку. Но когда вода успокоилась, девушки увидели не только луну и собственные лица.

В отражении была улыбающаяся незнакомая женщина с толстой косой на плече.

Сестры в ужасе отскочили от колодца. Оглядываясь по сторонам, они бросились на дорогу. Но лаванда их словно не пускала, сплетаясь сетью, ветки удерживали руки и ноги девушек.

-Полина, стой! - крикнула Таня, заметив, что сестра сейчас окончательно запутается и рухнет на землю.

Замерев, девушки боялись повернуться назад.

А потом они услышали голос позади себя.

-Зачем пришли? Я вам лаванду не дам. Ещё совсем не время.

Василиса аккуратно обрывала лаванду, собирая большой букет.

-Я уже всем принесла, кому надо, - заговорщицки зашептала Вася.

В лунном свете она казалась не просто прозрачной, а серебряной.

-Отпусти нас, - тихо попросила Полина.

-Зачем ты приносишь лаванду? - неожиданно для себя спросила Таня.

Вася отвлеклась от своего дела. Она посмотрела на девушек удивленным взглядом.

-А как же? Лаванда растёт, её нужно отдать. Нравится или нет, а я только так отблагодарить могу.

Полина, почувствовав, что лаванда перестала её держать, рванула прочь.

-Таня, скорее, бежим!

Но Таня смотрела на призрачную Василису, её добродушную улыбку и охапку лаванды в её руках.

-А если лаванды не будет, ты больше не придёшь? - дрожащим голосом девушка продолжала разговаривать с призраком.

-А куда же ей деться? Разве что кто-то всю её соберёт и мне принесёт.

Василиса повернулась и пошла вглубь участка. А Таня в другую сторону, к дороге.

-Я знаю, что надо делать! - сказала девушка Полине, - пойдём домой. Утром надо поговорить с бабушкой.

-Надо всю лаванду собрать и отнести на могилу Василисе, - уверенно сказала Таня утром бабушке.

Перепуганная Тамара Львовна со слезами на глазах смотрела на внучек. Она никак не могла отойти от того, что девушки решили ночью сходить к дому Васи. А тут ещё оказалось, что Таня с призраком разговаривала.

-Не знаю, девочки. Поговорю сегодня с соседями.

В конце дня было решено срезать всю лаванду и отнести Василисе. Жители деревеньки все вместе очистили участок и собрали огромные ароматные букеты. А потом один дед на повозке, запряжённой старой лошадью, все это повёз Васе.

-Не знаю, девочки. Поможет это или нет. Вася, если и вернётся, то только лет через пять. Придётся, видимо, каждый год для неё лаванду срезать.

К концу каникул, сестры решили ещё раз сходить к дому Васи. Вдруг она подаст знак, что её не так поняли. Или, наоборот, скажет, что все сделали правильно.

Участок все так же благоухал. Казалось, этот запах впитала земля, и он навсегда останется здесь.

Девушки стояли возле печи.

-Василиса? Ты тут? - тихонько спросила Таня, - мы все сделали правильно?

Легкий тёплый вечерок покачивал ветви деревьев, соловей заливался нежной трелью, сверчки пытались вторить ему в унисон.

-Тань, пойдём, - тянула Полина сестру за руку, - Вася ушла, все хорошо. Пойдём, пожалуйста.

На следующий год девушки снова приехали в деревню на каникулы. И вместе с остальными жителями срезали выросшую лаванду для Василисы.

И на следующий год они так же собирали букеты.

Со временем, лаванды на участке Василисы стало меньше. Через десять лет она перестала расти совсем.

Полина и Таня, будучи взрослыми женщинами, с детьми и мужьями каждый год приезжают в деревню. Василиса больше не пускает лавандовые веточки по реке и не раскладывает их возле домов.

А на её участке больше ничего не растёт, нет даже травы.

Я давно привыкла к странным ночным посетителям, но от последнего клиента у меня мурашки побежали по коже… (часть 2 из 6)

Просить помощи в сложной ситуации не зазорно, а иногда просто жизненно необходимо. Нужно только убедиться, что плата за нее не принесет еще больше проблем.

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

Я рассказала о странном посетителе, постучавшемся в мою дверь. Спасибо вам за все ваши советы и чуткие замечания, но, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я хотела бы пояснить возникший вопрос: почему же я пригласила это существо в свой дом?

Люди могут быть поспешны в своих суждениях о мистическом. Я прекрасно знаю, что зло существует, но я также прекрасно знаю, что мистическое не значит злое. Это лишь человеческие инстинкты – сравнивать все непривычное с человеческой же моделью поведения, повадками и взглядами на жизнь. И выносить обвинительный приговор в случае несовпадения. Культивировать страх. Это, откровенно говоря, несправедливо.

Я приветствую этих существ в своем доме с надеждой получить новые знания, а они часто приходят ко мне, когда им что-нибудь нужно. Иногда они даже отплачивают мне тем способом, который им доступен. И, хоть я приглашаю их не ради платы, это все же дополнительный бонус. Жизнь ведьмы в наши дни может быть непростой.

Тем не менее, у меня возникло плохое предчувствие после визита этого конкретного посетителя. Мне нужно было знать, во что я вляпалась.

Всю прошлую ночь я провела без сна. К счастью, больше никто меня не потревожил и я смогла тщательно изучить каждую запись в своем журнале посещений и пролистать каждую книгу в рабочей библиотеке. Ничего полезного. Мне предстояло то, чего я опасалась, но что было необходимо: встреча с одной старой знакомой.

Я вышла через парадную дверь и направилась в заднюю часть своего сада. За ним раскинулся лес, место, которое я очень полюбила и уважаю. Солнце только вставало, когда я пробиралась между первыми деревьями, мир погрузился в тишину. В руке у меня была плетеная корзина, ведь я на собственном горьком опыте успела убедиться, что невежливо приходить к кому-то домой без подарка.

Озерная гладь сверкала на солнце, когда я вышла на поляну. Она уже была там. Она, должно быть, знала, что я ее ищу.

– Здравствуй. – Она поприветствовала меня первой. Я посмотрела прямо на нее: ее лицо ни капельки не изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз, все такое же красивое и пугающее одновременно. Мощные брови обрамляли зеленые глаза, крючковатый нос возвышался над твердым ртом. Я могла с увереностью сказать, что она наблюдала за мной, ожидая моего следующего шага. Ну же, Вера. Будь аккуратна.

– Здравствуй, – ответила я – Я пришла, чтобы найти тебя.

– Я знаю. – По ее лицу невозможно было понять, о чем она думает, наверняка, этого она и хотела – Почему ты искала меня?

Не было никакого смысла лгать ей.

– Что-то заявилось в мой дом прошлой ночью. Ему потребовалось приглашение. И оно хотело, чтобы я пошла с ним, но не сказало, куда.

Она просто продолжала смотреть на меня. Я знала, что ее молчание может быть ловушкой, рассчитанной на то, что я разболтаюсь. Сосредоточься, Вера.

– Сначала оно выглядело как мужчина. Но по мере того, как отчаяние росло, его внешний вид сильно изменился.

Она казалась совершенно невозмутимой.

– Он назвал меня по имени.

Ее глаза вспыхнули.

– Ты уверена, что существо знало твое настоящее имя? Как именно оно назвало тебя?

– Уверена, – ответила я и мое сердце забилось быстрее. Выражение ее лица оставалось прежним, но в воздухе ощущалось знакомое чувство голода. Мне нужно было отвлечь ее внимание.

– У меня тут подарок. – Я поставила плетеную корзину на мох, ее содержимое тихонько булькнуло.

– Ты хочешь что-то взамен, – заявила она, переводя взгляд с меня на мое подношение. Я кивнула.

– Мне нужно знание о существе, которое посетило меня.

– Это знание принадлежит не мне, я не могу им делиться, – ответила она.

– Но ты все же знаешь?

Она приподняла одну бровь, на до сих пор бесстрастном лице появилась игривая улыбка.

– Разве это имеет значение?

– Кому принадлежит это знание? Я могу спросить у него.

– Тебе придется спросить у самого существа. Поскольку он знает твое имя. – В ее глазах вновь полыхнул огонь голода. – Я уверена, что вы знакомы ближе, чем тебе кажется.

Я повела бровью от удивления. Такая прямота была необычной, а у меня не было никакого желания становиться ее должником.

– Спасибо, – произнесла я, не отрывая взгляда. Она улыбнулась мне. Я развернулась и пошла прочь, сопротивляясь желанию оглянуться.

Когда я вышла из леса, солнце висело уже высоко в небе, и я увидела фигуру, движущуюся по узкой тропинке к моему дому. А когда приблизилась, я узнала в ней свою постоянную клиентку, Марию.

Она мне нравится. Большинство ее просьб вполне логичны, и она всегда хорошо платит за мои услуги. Но, увидев выражение ее лица, я ощутила неподдельное волнение.

– Мне нужна помощь! – выпалила она. А потом, понизив голос продолжила:

– На этот раз все действительно серьезно.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

А еще, если хотите, вы можете поддержать проект и дальнейшее его развитие, за что мы будем вам благодарны

Перевела Юлия Криницкая специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

"Лисиццын дом"-33

Козёл моей жизни.

Обычно заводят козу. Или две. К козлу ты возишь или берёшь напрокат. Но однажды ты просыпаешься с мыслью : нам нужен козёл! Конечно, это же очень удобно (ха), выгодно (хаха) и проблем с ним меньше, чем с козой (три ха). И вот ты пишешь на бумажке подробные требования к козлу. Породу, процентность, крови, окрас, возраст, место проживания - ну чтоб не затратно ехать. Теперь есть с чем листать Авито и козочаты. Ты находишь самых разных козликов под свои хотелки, звонишь, подробно расспрашиваешь о родственниках (а сколько молока давал троюродный дед по материнской линии, а?). И думаешь, думаешь. Пока однажды взгляд не натыкается на одно единственное фото. Это может быть студийное фото, смазанное фото, фото жопки из-под мамки, фото уха из подмышки хозяйки - неважно, всё, это ОН. Он, козёл твоей жизни. Ты дрожжащими пальцами набираешь номер и. всё не то, и крови не беляевские, и живёт в Сургуте, и вообще 82%. Вешаешь трубку. Где-то Велес ехидно хихикает в бороду. Ночью ты мечешься, сбивая в комок одеяло. Даёшь себе зарок, что типа месяц не позвонишь и если судьба - дождётся. В глубине души маленькая девочка с огромными, полными слёз глазами прижимает к себе фото Козла твоей жизни. И вот день икс. Уже в шесть утра ты сидишь с телефоном и ждёшь приличного времени. Трубку не берут мучительно долго. "Да, знаете, ещё сидит. Как заколдованный, никто не звонит или не нравится по приезду". Вы сочувственно дакаете в трубку, а внутри Вас маленькая девочка прыгает и орёт : "Он мой, он мой. "

И вот вы уже вместе в машине, ты нацеловываешь ушки, носик. Шепчешь что- то ласковое. Придумываешь крутое имя. Хан. Султан. Декстер. Дома помещаешь сокровище в чистую стайку. Опилки, свежее сено, вода, геркулес на пробу. Сломя голову несёшься домой за молоком, сейчас, сейчас кроха будет пить молочко, а потом уснёт прямо на коленках.

Через полчаса- ты устала, козёл разрывается от воплей, но соску плюёт, ты уже дважды грела новое молоко, в молоке козёл, ты, стайка. "Уходи"- орёт козёл. -" не мать ты, а ехидна". И всеми четырмя копытами приземляется в ведёрко с водой.

В этот момент ты понимаешь, что всё только начинается.

Пещера. Часть 4. Ганс!

Я помню “гансов”. Так мы называли этих наглых молодчиков - гансами. И самое интересное в том, что одного из них и правда звали “Ганс”. Два друга, почти не разлей вода - один из офицеров, роскошно одетый, злобный и властный сс-овец. А второй из рядового состава в дурацкой каске и замотанный шарфами, как мумия. У меня была причина запомнить их, но они и так выделялись на фоне других фрицов. Дай Иисус памяти, как же звали офицера? Он постоянно звал рядового “Ганс! Ганс!” когда тот пропадал хоть на полчаса, но как же называли его другие, кроме герр офицер? Кажется, Клаус. Точно - Клаус. Как американского Деда Мороза.***Колонна вошла в село ранним утром. Никто не спал, все уже были в курсе. Всего несколько часов ночью грохотало и наши были разгромлены, мы даже не видели как они отступали, зато увидели как шли победители. Все село замерло и прилипло к окнам, самые храбрые к заборам, мама разбудила меня и шестерых братьев и загнала в погреб, поэтому я не видел произошедшей трагедии, но те, кто видел - никогда не забыли как годовалый Мишка Усачев вырвался из руки сестры и радостно выбежал посмотреть на шум. Прямо на узкую сельскую дорогу, между хатами. Танкист то ли не заметил маленького ребенка, то ли специально не остановился, но танк смял хрупкое тельце как пивную банку и намотал останки на гусеницу. Мать не сразу это заметила и слава богу, поэтому и осталась жива - немцы не стали бы терпеть ее крики. О нет, пристрелили бы без разговоров. И только белый как мел мужчина стоял столбом и смотрел на кровавые размазанные следы на гусеницах танка и протянувшееся по дороге месиво. Смотрел и до боли сжимал плечо пятилетнего сына.Колонна остановилась и каркая по своему повыскакивали, как черти из ада, молодые голубоглазые парни и с ведрами побежали к ближайшему колодцу, чтобы отмыть драгоценную машину. А Виталий все смотрел и смотрел.Я не видел, повторю еще раз, но уверен, что дальше в игру вступил гер Клаус. А кто это еще мог быть? Здоровенный офицер, от одного вида которого дрожали сами немцы.Он явился из ниоткуда, пришел посмотреть на причину остановки колонны. Говорят, что каждый шаг его гремел как летний гром, но я не верю. Люди боялись, а у страха глаза велики. Здоровенная харя в аккуратной форме, фуражка с черепом, злые глаза и полная тишина, только урчат моторы машин, как голодные собаки. Он подошел к танку и с отвращением осмотрел гусеницу, носком сапога попробовал застрявшую на ней плоть, посмотрел на кровавый след, который тянулся еще метров пять и сплюнул. Молодые солдаты с ведрами воды замерли в ожидании и преданно смотрели на него.Клаус (это точно был он) махнул рукой в перчатке приказывая действовать и поймал в прицел глаз плачущего брата погибшего. Кажется его звали Ванька. До конца войны он тоже не дожил, в сорок третьем умер от голода. А тогда он еще был здоровым, пухленьким малышом на глазах которого только что погиб брат. А отец только больно сжимал его плечо и дрожал и страх душил за горло, не давая плакать.Эсесовец улыбнулся парнишке, мельком посмотрел на его отца и медленно подошел. Сунул руку в отворот теплой шинели характерным движением и улыбнулся. Это не то, о чем вы подумали. Он достал не пистолет, чтобы убрать нежелательных свидетелей - уж на кого карателям было плевать, так это на свидетелей. Хоть международных наблюдателей вызывайте хоть ООН - просто зачистка унтерменшей. Но он достал шоколадку. Такую большую и длинную в яркой красно-белой упаковке с неизменным орлом, отломал половину и протянул Ваньке.“Держи”, -сказал по-немецки и попытался улыбнуться. Акулы в мультиках не так страшно скалятся, как улыбалась наморщив нос эта мразь. Если бы мальчик был старше, он наверное кинул бы горькую плитку немцу в морду или выкинул позже втихаря, но Ванька взял подарок и сразу начал есть, вымазавшись черным. Немец смотрел на него пару секунд ухмыляясь и выпрямился. Посмотрел на мужчину, который застыл мумией и только таращился, на гоняющих с ведрами фрицев, смывающих с дороги его ребенка. Я не знаю, что творилось у него в голове в тот день и знать не хочу, но нормальным он уже не стал. Кажется за следующие пятьдесят лет своей жизни он произнес не больше десятка слов. Даже когда прибежала его молодая жена и начала кричать, он только молча оттаскивал ее с дороги, но не пытался успокоить. А еще он спился,мда. После войны. Вот я и говорю - хорошо, что не видел этой сцены, мне даже рассказывать такие вещи жутко.***Колонна шла через село наверное часа два. По крайней мере для меня время именно так и тянулось, как бесконечная лента грохочущих звуков там вверху. Но и взрослые рассказывали очень много их шло: танков, грузовиков со снарядами, мотоциклов, пушек и просто пеших солдат. Они все шли и шли грозной тучей с огромными надеждами и стопроцентной уверенностью, что за пару месяцев задавят этих коммунистических тараканов, а нас не выпускали из подвала пока не воцарилась абсолютная тишина.Но ушли не все. Как я понял у нас остались полсотни солдат, чтобы навести здесь свой немецкий аккуратный порядок, расставить людей по должностям, наладить поставки фронту, угнать пару остарбайтеров и зачистить местность от евреев.А Клаус поселился в нашем доме. И не просто поселился, а привел с собой кучу обслуги и они устроили из дома целый штаб. Зверье в форме гоняло туда-сюда гавкая по своему, забрали у матери всех кур и сварили в первый же день. Переломали все стулья на отопление, хотя за домом стояла полная поленница дров и нас выселили в сарай. Мама, мы семеро и отец вынуждены были спать вместе с коровами пока горланистые блондины спали в наших постелях и срали в нашем туалете, простите за такие подробности. Клаус ходил арийским наглым петухом, обливался холодной водой из ведра и звал Ганса. “Ганс! Ганс!” - как сейчас помню этот наглый голос. Ганс прибегал и приносил полотенца, которыми ариец шумно вытирался, нет он не был его денщиком, как я понял. Что-то вроде друга. Как говорят у нас: “Вместе и до конца”. Так и у этих упырей вышло, как я вижу.А как до этого дошло? Дайте вспомнить.Дело было так. Жили фрицы, жили. Жили не тужили, пока не начали партизаны их щипать, да это ты уже знаешь. Вот только Клаус нервным стал, на нас - детишек стал смотреть искоса. На мамку мою. На отца. Все бродит и заглядывает. Думает чего-то себе. Раз меня поманил пальцем когда матери рядом не было и конфету сует, я взял, чего уж там. Жадные мы были до любой еды, а до сладостей тем более. А фриц меня хватает за подбородок и голову из стороны в сторону поворачивает. Понять чего-то хочет. Теперь-то я понимаю чего ему нужно было, а он что-то бормочет и меня спрашивает: “Юда? Юда?” А я говорю: “Я не понимаю. Дяденька я не понимаю”.“Не понимай”, - передразнил он скривившись и отшвырнул меня так, что я на спине проехался и убежал из дома, только пятки сверкали. Вроде было должно было все и закончиться на этом, но нет. Это была присказка - сказка впереди.Страшная сказка и я не уверен стоит ли тебе все рассказывать. Но так вкратце опишу ситуацию. Гитлер ненавидел евреев всей своей черной душой и научил ненавидеть всех немцев. Это просто факт. Одной из целей его страшной армии была “Окончательное Решение Еврейского вопроса”. Одной из граней политики Третьего Рейха была полная зачистка мира от еврейского народа. Коси немецкая коса. А для этого были созданы так называемые айнзацгруппы - они шли вместе с регулярными войсками и занимались одним: уничтожением евреев и коммунистов. Нам повезло столкнуться с Einsatzgruppe D - одной из четырех групп или зондеркоманд. Черт ногу сломит в этих их делениях. Но точно то, что Клаус был штурмбаннфюррер этой зондеркоманды, а мы маленькой еврейской семьей, которые свою национальность не выпячивали. А точнее мама с папой даже немного стеснялись своих корней. Почему не спрашивайте, сам не знаю.Поэтому спокойно жил нацист под нашей крышей пока не начал что-то подозревать. А потом нас повели на расстрел.***- Как же так, дедушка? Как они узнали?- Айнзанцгруппы не работали в одиночку. Их поддерживала регулярная армия, полицейские соединения и главное местные. Сейчас их называют коллаборационисты, а мы всю жизнь называли их просто “предатели”. Помнишь я говорил про мельника?- Это он вас предал?- Васька, да. Он водил немцев по дворам и сказал, что нам тоже нужно нарисовать желтую звезду на воротах. Это знак, метка, клеймо показывающее кто тут живет.- Но ведь этот немец, который жил у вас… Он ведь ненавидел таких… как…- Клаус, да. Как же он психовал. Как он орал и бегал по двору, как испугались его солдаты и вытянулись по стойке смирно и только глазами хлопали. А он бегал и орал… бегал и орал… Но бояться стоило нам.- Деда, тебе плохо? Перестань.- Ты вообще молчи, не с тобой разговариваю? Наворотил делов и еще меня закрывать надумал. Очень злой был Клаус, да.***Мы с братом спрятались за колодцем, залегли опасаясь попасть под горячую руку бешеного немца и ждали, когда же он успокоится. А он ворвался в дом и вытащил во двор маму. Он волочил ее за волосы, как вещь, как нечто омерзительное и противное. Отшвырнул на середину двора и начал бить ногами в своих щегольских сапогах. Я замер от страха и шока, никто никогда пальцем не дотрагивался до мамы. Они с отцом и ссорились-то вполголоса и картина, разворачивающаяся в тот день не вписывалась в мое мироздание. И я завис, не зная что делать, но Андрюшка не выдержал. Он выскочил и с воплями бросился на защиту матери. Размахивая кулаками и вопя он бежал в атаку, пока я следил полными слез глазами за происходящим действом. А потом из ниоткуда выскочил Ганс и пнул брата в бок. Не добежав до матери братик улетел в сторону, как подгоняемый ветром листок и разревелся от боли и унижения. Ганс что-то прогавкал по-немецки и солдаты тоже лаяли, как бешеные плешивые псы. Они смеялись над плачущим ребенком и тыкали пальцами в него и подмигивали Гансу, обмениваясь шутками. Ганс был доволен собой и пыжился, как индюк. Даже штурмбанфюрер оторвался от избиения и смеялся вместе со всеми. Не знаю видели они меня или нет, Клаус точно видел. Я перехватил его взгляд.Маму он отпустил. Выпустил пар и наверное устал махать ногами. Потом собрал чемоданы и выехал вместе со всеми “адьютантами” и Гансом. Вечером к нам зашел мельник с парой автоматчиков и переписал всех членов семьи, приказал никуда не уходить и ждать распределения. А заодно хотел забрать мамины сережки, но получил в морду от немца. Автоматчики сами поделили добычу, а нашу семью временно оставили в покое.***Знаете, партизаны это такая скользкая тема. Да, они за наших, да они подрывают боеспособность врага. Но дело в том, что озлобленные от потерь немцы ярость сгоняли на местных жителях. У нас точно так было. Не буду вас пугать новыми подробностями - перейдем к главному.Через неделю ранним зимним утром в дом вернулись немцы. Они пришли не только к нам, они входили во все дворы, отмеченные желтой звездой, но я видел то, что видел. Они заполонили комнаты, как вода заполоняет колодезное ведро. Их было много и они держали оружие на изготовку. Проклятый мельник тоже был рядом, служил нацистам переводчиком.Нас разбудили и приказали родителям одеваться и собирать детей. Немцы рылись в наших вещах: выкидывали одежду из шкафов, открывали сундуки и переворачивали кровати. Все, что представляло хоть минимальную ценность забрали. Драгоценности, ложки, кружки, часы с кукушкой, очки, брошки, нитки со спицами, спички, вилки они гребли все, оставляя только одежду и предметы личной гигиены.Потом погнали на улицу, где уже собирались евреи со всего села. Нас вели к этой чертовой пещере.***- В тот день мельник предал партизан?- Да. Это был последний день, когда я видел свою семью.***Пропущу наш путь к пещере, как бедных людей гнали строем через село и через снежное поле, а на нас бросались овчарки, срывались с поводков, такие же злые, как их хозяева. Как нас наконец привели к пещере и сколько мы там стояли обдуваемые всеми ветрами и как вдруг красиво начал падать хлопьями кристально белый снег. Яркое воспоминание из страшного детства, почему-то именно в этот день снег был таким красивым, а природа такой нежной. У мамы раскраснелись щечки, папа помолодел и снег, шапкой накрывший его голову, только украшал. А немцы тем временем окружили пещеру и лопотали в громкоговоритель.Клаус тоже был здесь. Он шагал из стороны в сторону и поглядывал на вход из которого должны были явится злые “русские партизанен”. Верный Ганс был рядом. Он курил и разговаривал с двумя автоматчиками, изредка поглядывая на друга, как верная собака. Пленники стояли кучкой: мужчины и женщины, старики и дети. Все вместе: напуганные, белые от снега, черноволосые и дрожащие. Солдаты надежно окружили нас кольцом, так что не убежишь, но никто и не пытался. Все ждали. Ждали что решат партизаны и немцы. Чем закончится это противостояние?А еще пришли жители. Я видел их они стояли вдалеке, не подходили к нам, но и не уходили совсем. Немцы видели посторонних, но не прогнали, не знаю почему. Может быть хотели научить, запугать. Там, наверху, стояла наша соседка Баба Галя с мужем Федором, стоял бывший милиционер и по совместительству алкоголик Мишка, стоял председатель колхоза, бухгалтерша, телефонистка, завклуба, рабочие, трактористы, шоферы, доярки - кажется, что пришли все и думается мне пришли они прощаться.- Это же страшно, дедушка.- Поэтому мы, пережившие войну, геноцид, голод не любим вспоминать такие вещи. Потому что это ужасно. Потому что мы уже переболели кошмарами, когда к тебе приходят во снах мертвые дети или танки с окровавленными гусеницами. С годами все забывается, казалось бы… Но стоит напомнить самому себе и ты опять там, внутри своего мертвого прошлого.- Дедушка, простите, что мы заставили вас вспоминать.- Это ничего. Давидка сейчас важнее меня. Каждая живая душа, даже такая как у Давидки невероятно важна, и прошедшие войну научились ценить не только свою жизнь. А чтобы понять, как победить врага вы должны понимать, что случилось в тот день.***Штурмбанфюррер СС устал ждать. Он отпихнул вещавшего в громкоговоритель мельника и заговорил на ломаном русском.- Русский партизан выходи! Последнее предупреждение тебе и этот ребенок будет мертв. Кровь маленького еврейчика будет на твоей совести! Думаю, что вы не есть нормальные мужчины, русские трусы.А потом он сказал “Ганс!” и меня схватили за шиворот и через мгновение уже волокли. Я даже не успел испугаться, не увидел как этот здоровенный фриц подкрался - так был увлечен внезапной речью. Я слышал как кричала мама, как ругался отец, услышал звуки ударов и завыли младшие - небо крутилось в глазах и менялось местами с землей, валенки набрали снега и снег был за шиворотом. Тяжело дышать. Скрутило воротником как удавкой, но боль быстро закончилась и я полетел на землю, неуклюже - ногами вверх.Клаус возвышался надо мной, как Черная башня. Серая шинель и фуражка со свастикой четко выделялись на фоне ярко-синего безоблачного неба он мазнул хищным взглядом так, что заболели зубы, и достал вальтер и наклонившись лично подтащил меня ближе и рывком поставил на ноги. Понимал ли я, что происходит и что он собирается делать? Наверное понимал, по крайней мере испугался так, что ноги не держали и шлепнулся на попу. Немцы заржали как кони, а где-то продолжала еле слышно выть мама и ворочался на земле окровавленный, избитый до потери сознания отец.Нацист продолжая улыбаться вернулся ко мне и ободряюще улыбнулся. От этой улыбки не спастись, не убежать. Она как будто говорила: “Ну что, еврейчик, продолжим?” А потом ствол вальтера уперся в висок.- Последний попытка, русский партизан! Спаси русское дитя или я стрелять!И тогда партизан вышел.***- Вышел? Только один?- Сюрприз, фашисты! Да, он был один. Весь переполох, все эти взрывы и немецкие трупы - один человек.***Когда он появился щурясь от света, наверное непривычного человеку выходившему из темных катакомб только ночью это было неожиданностью для всех. Для меня, чуть не терявшего сознания от страха, для эсесовца, который был уверен, что русские не выйдут, для остальных немцев, которым уже давно надоело ждать и для всех остальных тоже.Это был не местный Я не узнал, как и все остальные. Чрезвычайно изможденный, даже по сравнению с местными жителями он обладал огромной черной бородой с проседями и красными воспаленными глазами. Одежда страшно изношена: худые сапоги, вся в дырах гимнастерка и потертый тулуп, до боли знакомая меховая шапка (похожую носил мой покойный дед) и за спиной автомат. Он стоял сгорбившись и сильно щурился - смотрел в нашу сторону а потом фашист ожил:- Ласс Ди Ваффе Фаллен!Как я понял потом это был приказ сложить оружие. Но человек из пещеры немецкого не учил.- Не понимаю я по вашему! - крикнул он, - Это столько вояк по мою душу направили? Однако!- Ласс Ди Ваффе Фаллен! - крикнул немец и больно ткнул меня стволом в переносицу и добавил от души: “Блятт!”Мы смотрели на него снизу вверх. На скорченную фигурку, слабую, уже практически мертвую, но не сдающуюся. Человек вышел на смерть, но он не боялся. Он не говорил с немцем, как раб с господином, проигравший с победителем или пленный с взявшим в плен. Он говорил со штурмбанфюррером как с тупым ребенком, недалеким и неприятным.- Вот чему ты научился в моей стране? Этому вы быстро учитесь. А ну-ка мальца отпусти!