Поэма о старом моряке (Кольридж; Гумилёв)

Старик Моряк, он одного Из трёх сдержал рукой. «Что хочешь ты, с огнём в глазах, С седою бородой?

Открыты двери жениха, И родственник мне он; Уж есть народ, уж пир идёт, Весёлый слышен звон».

Но держит всё его старик: «Постой, корабль там был…» «Пусти седобородый лжец». Старик его пустил.

Вперил в него горящий взор. Гость — дальше ни на шаг, Ему внимает, как дитя, Им овладел Моряк.

Присел на камень Брачный Гость И головой поник; И начал с пламенем в глазах Рассказывать старик.

«Корабль плывёт, толпа кричит, Оставить рады мы И церковь, и родимый дом, Зелёные холмы.

Вот солнце слева из волны Восходит в вышину, Горит и с правой стороны Спускается в волну.

Всё выше, выше с каждым днём Над мачтою плывёт…» Тут Гость себя ударил в грудь, Он услыхал фагот.

Уже вошла невеста в зал, И роз она милей, И головы весёлый хор Склоняет перед ней.

И Гость себя ударил в грудь, Но дальше ни на шаг. И так же, с пламенем в глазах, Рассказывал Моряк.

Но вот настиг нас шторм, он был Властителен и зол, Он ветры встречные крутил И к югу нас повёл.

Без мачты, под водою нос, Как бы спасаясь от угроз За ним спешащего врага, Подпрыгивая вдруг, Корабль летел, а гром гремел, И плыли мы на юг. И встретил нас туман и снег И злые холода, Как изумруд, на нас плывут Кругом громады льда.

Меж снежных трещин иногда Угрюмый свет блеснёт: Ни человека, ни зверей, — Повсюду только лёд.

Отсюда лёд, оттуда лёд, Вверху и в глубине, Трещит, ломается, гремит. Как звуки в тяжком сне.

И напоследок Альбатрос К нам прилетел из тьмы; Как, если б был он человек, С ним обходились мы.

Он пищу брал у нас из рук. Кружил над головой. И с громом треснул лёд, и вот Нас вывел рулевой.

И добрый южный ветр нас мчал, Был с нами Альбатрос, Он поиграть, поесть слетал На корабельный нос.

В сырой туман на мачте он Спал девять вечеров, И белый месяц нам сиял Из белых облаков».

— Господь с тобой, Моряк седой, Дрожишь ты, как в мороз! Как смотришь ты? — «Моей стрелой Убит был Альбатрос».

«Вот солнце справа из волны Восходит в вышину Во мгле, и с левой стороны Уходит и глубину.

И добрый южный ветр нас мчит, Но умер Альбатрос. Он не летит играть иль есть На корабельный нос.

Я дело адское свершил, То было дело зла. Я слышал: «птицу ты убил, Что ветер принесла; Несчастный, птицу ты убил, Что ветер принесла».

Когда же солнечным лучом Зажёгся океан, Я слышал: «птицу ты убил, Пославшую туман. Ты прав был, птицу умертвив, Пославшую туман».

Белеет пена, дует ветр, За нами рябь растет; Вошли мы первыми в простор, Тех молчаливых вод.

Стих ветр, и парус наш повис, И горе к нам идёт, Лишь голос наш звучит в тиши Тех молчаливых вод.

В горячих, медных небесах Полдневною порой Над мачтой Солнце, точно кровь, С Луну величиной.

За днями дни, за днями дни Мы ждём, корабль наш спит, Как в нарисованной воде, Рисованный стоит.

Вода, вода, одна вода. Но чан лежит вверх дном; Вода, вода, одна вода, Мы ничего не пьём.

Как пахнет гнилью — о, Христос! — Как пахнет от волны, И твари слизкие ползут Из вязкой глубины.

В ночи сплетают хоровод Блудящие огни. Как свечи ведьмы, зелены, Красны, белы они.

И многим снился страшный дух, Для нас страшней чумы, Он плыл за нами под водой Из стран снегов и тьмы.

В гортани каждого из нас Засох язык, и вот, Молчали мы, как будто все Набили сажей рот.

Со злобой глядя на меня, И стар и млад бродил; И мне на шею Альбатрос Повешен ими был».

«Так скучно дни идут. У всех Стеклянный блеск в глазах. Как скучно нам! Как скучно нам! Как страшен блеск в глазах! Смотрю вперёд, и что-то вдруг Мелькнуло в небесах.

Сперва, как лёгкое пятно, И как туман потом; Плывёт, плывёт и, наконец Явилось кораблём.

Пятно — туман — корабль вдали, И всё плывёт, плывёт: Как бы по воле духа вод То прыгнет, то нырнёт.

С засохшим, чёрным языком Кричать мы не могли; Тогда я руку прокусил, Напился крови и завыл: — Корабль, корабль вдали!

С засохшим, чёрным языком, В движеньях не тверды, Они пытались хохотать И снова начали дышать, Как бы хлебнув воды.

— Смотри! — кричал я — как он тих, Не даст он счастья нам; Но без теченья, без ветров Летит он по водам. —

На западе волна в огне, Уходит день, как дым; И был над самою волной Шар солнца недвижим, Когда чудесный призрак вдруг Меж нами встал и ним.

Сквозь снасти Солнце видно нам (Услышь, Мария, нас!) Как за решёткою тюрьмы Горящий, круглый глаз.

Увы! (я думал и дрожал) Он продолжает плыть! И неужели паруса — На Солнце эта нить?

Пылает Солнце, как в тюрьме Ужели между рей? И женщина смеётся нам? — Не Смерть ли? И вторая там? Не Смерть ли та, что с ней?

Рот красен, жёлто-золотой Ужасный взор горит: Пугает кожа белизной, То Жизнь по Смерти, дух ночной, Что сердце леденит.

Вот близко, близко подошли И занялись игрой, И трижды свистнув, крикнул дух: «Я выиграл, он мой!»

Уж Солнца нет; уж звёзд черёд: Недолго вечер был, И с шумом призрачный корабль Опять в моря уплыл.

Мы слушали, смотрели вновь И как из кубка, нашу кровь Точил из сердца страх; Мутнели звёзды, мрак густел Был рулевой под лампой бел;

Роса — на парусах. А на востоке встал тогда Рогатый месяц, и звезда Запуталась в рогах.

И каждый месяцем гоним, Безмолвие храня, Глазами, полными тоски, Преследует меня.

И двести их, живых людей (А я не слышал слов), С тяжёлым стуком полегли, Как груда мертвецов.

Помчались души их, спеша Покинуть их тела! И пела каждая душа, Как та моя стрела».

— Ты страшен мне, седой Моряк С костлявою рукой Ты тёмен, как морской песок, Высокий и худой.

Страшны горящие глаза, Костлявая рука, — «Постой, не бойся, Брачный Гость! Не умер я пока.

Одни, один, всегда один, Один среди зыбей! И нет святых, чтоб о душе Припомнили моей.

Так много молодых людей Лишились бытия: А слизких тварей миллион Живёт, а с ними я.

Гляжу на гниль кишащих вод И отвожу мой взгляд; Гляжу на палубу потом, Там мертвецы лежат.

Гляжу на небо и мольбу Пытаюсь возносить, Но раздаётся страшный звук, Чтоб сердце мне сушить.

Когда же веки я сомкну, Зрачков ужасен бой, Небес и вод, небес и вод Лежит на них тяжелый гнёт, И трупы под ногой.

Холодный пот с лица их льёт, Но тленье чуждо им, И взгляд, каким они глядят, Навек неотвратим.

Сирот проклятье с высоты Свергает духа в ад; Но, ах! Проклятье мёртвых глаз Ужасней во сто крат! Семь дней и семь ночей пред ним Я умереть был рад.

Подвижный месяц поднялся И поплыл в синеве: Он тихо плыл, а рядом с ним Одна звезда, иль две.

Была в лучах его бела, Как иней, глубина; Но там, где тень от корабля Легла, там искрилась струя Убийственно-красна.

Где тени не бросал корабль, Я видел змей морских: Они неслись лучам во след, Вставали на дыбы, и свет Был в клочьях снеговых.

Где тени не бросал корабль, Наряд их видел я, — Зелёный, красный, голубой. Они скользили над водой, Там искрилась струя.

Они живыми были! Как Их прелесть описать! Весна любви вошла в меня,

Я стал благословлять: Святой мой пожалел меня, Я стал благословлять.

Я в этот миг молиться мог: И с шеи, наконец, Сорвавшись, канул Альбатрос В пучину, как свинец».

«О, милый сон, по всей земле И всем отраден он! Марии вечная хвала! Она душе моей дала Небесный милый сон.

На деле чан один пустой Случайно уцелел; Мне снилось, полон он водой: Проснулся — дождь шумел. Мой рот холодным был и ткань На мне сырой была; О, да! Пока я пил во сне, И плоть моя пила.

Но я её не замечал, Так лёгок стал я вдруг, Как будто умер я во сне, И был небесный дух.

И я услышал громкий ветр; Он веял вдалеке, Но всё ж надулись паруса, Висевшие в тоске.

И разорвались небеса, И тысяча огней То вспыхнет там, то здесь мелькнёт; То там, то здесь, назад, вперёд, И звёзды пляшут с ней.

Идущий ветер так могуч, — Сломать бы мачту мог; Струится дождь из чёрных туч, И месяц в них залёг.

Залёг он в трещине меж туч, Что были так черны: Как воды падают со скал, Так пламень молнии упал С отвесной крутизны.

Ветров не чувствует корабль, Но всё же мчится он. При свете молний и Луны. Мне слышен мёртвых стон.

Они стенают и дрожат, Они встают без слов, И видеть странно, как во сне, Встающих мертвецов.

Встал рулевой, корабль плывет, Хоть также нет волны; И моряки идут туда, Где быть они должны,

Берясь безжизненно за труд, Невиданно-страшны.

Племянник мёртвый мой со мной Нога к ноге стоял: Тянули мы один канат, Но только он молчал».

— Ты страшен мне, седой Моряк! «Не бойся, Гость, постой! Не грешных душ то рать была, В свои вернувшихся тела, А душ блаженный строй:

Когда настал рассвет, они Вкруг мачт сошлись толпой; И, поднимая руки ввысь, Запели гимн святой.

Летели звуки вновь и вновь, Коснутся высоты И тихо падали назад, То порознь, то слиты.

То пенье жаворонка я Там различал едва; То пенье птички небольшой Меж небесами и водой Струила синева.

Уединённой флейты плач, Оркестра голоса, Хор ангелов, перед каким Немеют небеса.

Всё смолкло; только в парусах До полдня слышен зов, Как бы в июньскую жару Журчанье ручейков, Что нежным голосом поют В тиши ночных лесов.

И так до полдня плыли мы Средь полной тишины: Спокойно двигался корабль, Влеком из глубины.

На девять сажен в глубине Из стран снегов и тьмы Плыл дух; и наш взносил корабль На водные холмы. Но в полдень зов средь парусов Затих, и стали мы.

Над мачтой Солнце поднялось, Идти нам не даёт: Но через миг опять корабль Вдруг подскочил из вод, Почти во всю свою длину Он подскочил из вод.

Как конь, встающий на дыбы, Он сразу подскочил: В виски ударила мне кровь И я упал без сил.

Как долго я лежал без чувств, Я сам узнать бы рад; Когда ж вернулась жизнь ко мне, Я услыхал, что в вышине Два голоса звучат.

— Кто это? — говорил один, — Не это ли матрос, Чьей злой стрелою был убит Незлобный Альбатрос?

Самодержавный властелин Страны снегов и мглы Любил ту птицу и отмстил Хозяину стрелы. —

Ответный голос схожим был С медвяною росой; — Он к покаянью принуждён На век останний свой».

«Но расскажи мне! — слышно вновь, — Ответь подробней мне, Затем так движется корабль? Что скрыто в глубине?

Как пред своим владыкой раб И океан смирён; Его горящий круглый глаз На Месяц устремлён.

И если знает он свой путь, То это Месяц правит им; Смотри, мой брат, как нежен взгляд Взгляд Месяца над ним.

Но как в безветрии корабль Идет, заворожён?

Раздался воздух впереди, Сомкнулся сзади он.

Летим, мой брат, скорей летим! Мы запоздали так: Пока корабль идет вперёд, Пробудится Моряк. —

Проснулся я; и мы плывём В безветренных водах: Кругом столпились мертвецы, И Месяц в облаках.

Стоят на палубе они, Уставя на меня Глаза стеклянные, где луч Небесного огня.

С проклятьем умерли они, Проклятье в их глазах. Я глаз не в силах отвести, Ни изойти в слезах.

И чары кончились: опять Взглянул я в зелень вод, И хоть не видел ничего, Но все глядел вперёд.

Как путник, что идёт в глуши С тревогой и тоской И закружился, но назад На путь не взглянет свой И чувствует, что позади Ужасный дух ночной.

Но скоро ветер на меня, Чуть ощутим, подул: Его неслышный, тихий шаг Воды не колыхнул.

Он освежил моё лицо, Как ветр весны, маня И, проникая ужас мой, Он утешал меня.

Так быстро, быстро шёл корабль, Легко идти ему; И нежно, нежно веял ветр, — Мне веял одному.

О, дивный сон! Ужели я Родимый вижу дом? И этот холм и храм на нём? И я в краю родном?

К заливу нашему корабль Свой направляет путь — О, дай проснуться мне, Господь, Иль дай навек заснуть!

В родном заливе воды спят, Они, как лёд, ровны, На них видны лучи луны И тени от луны.

Немым сиянием луны Озарены вокруг Скала и церковь на скале, И флюгерный петух.

И призраки встают толпой, Средь белых вод красны, Те, кто казались мне сейчас Тенями от луны.

В одеждах красных, точно кровь, Они подходят к нам: И я на палубу взглянул — Господь! Что было там!

Лежал, как прежде, каждый труп, Ужасен, недвижим! Но был над каждым в головах Крылатый серафим.

Хор ангелов манил рукой И посылал привет, Как бы сигнальные огни, Одеянные в свет.

Хор ангелов манил рукой, Ни звука в тишине, Но и безмолвие поёт, Как музыка во мне.

Вдруг я услышал вёсел плеск И кормщика свисток; Невольно обернулся я И увидал челнок.

Там кормщик и дитя его, Они плывут за мной: Господь! Пред радостью такой Ничто и мёртвых строй.

Отшельника мне слышен зов Ведь в лодке — третьим он! Поёт он громко славный гимн, Что им в лесу сложён. Я знаю, может смыть с души Кровь Альбатроса он.

Отшельник тот в лесу живет У голубой волны. Поёт в безмолвии лесном, Болтать он любит с Моряком Из дальней стороны.

И по утрам, по вечерам Он молит в тишине: Мягка его подушка — мох На обветшалом пне.

Челнок был близко. Слышу я: — Здесь колдовства ли нет? Куда девался яркий тот, Нас призывавший свет?

И не ответил нам никто, — Сказал Отшельник, — да!

Корабль иссох, а паруса? Взгляды, как ткань худа! Сравненья не найти; одна С ней схожа иногда Охапка листьев, что мои Ручьи лесные мчат; Когда под снегом спит трава И с волком говорит сова. С тем, что пожрал волчат. —

— То были взоры сатаны! (Так кормщик восклицал) — Мне страшно. — Ничего! плывём! — Отшельник отвечал.

Челнок уже у корабля, Я в забытье немом, Челнок причалил к кораблю, И вдруг раздался гром.

Из-под воды раздался он И ширится, растёт: Он всколыхнул залив, и вот Корабль ко дну идёт.

От грома океан застыл, И небеса в тоске, И, как утопленник, я всплыл Из глуби налегке; Но я глаза свои открыл В надёжном челноке.

В воронке, где погиб корабль, Челнок крутил волчком; Всё стихло, только холм гудел, В нём отдавался гром.

Открыл я рот — и кормщик вдруг, Закрыв лицо, упал; Святой Отшельник бледен был И Бога призывал.

Схватил я вёсла: и дитя, Помешано почти, Смеётся, не отводит глаз От моего пути. — Ха! Ха! — бормочет, — как я рад, Что может Черт грести. —

И я в стране моей родной, На твёрдой я земле! Отшельник вышел и спешит, Скрывается во мгле.

«Постой! Я каяться хочу!» Отшельник хмурит взор И вопрошает: «Кто же ты? Что делал до сих пор?» —

И пал с меня тяжёлый груз С мучительной тоской, Что вынудила мой рассказ; И я пошёл иной.

С тех пор гнетёт меня тоска В неведомый мне час, Пока я вновь не расскажу Мой сумрачный рассказ.

Как ночь, брожу из края в край, Метя то снег, то пыль; И по лицу я узнаю, Кто может выслушать мою Мучительную быль.

О, как за дверью громок шум! Собрались гости там; Поёт невеста на лугу С подружками гостям, И слышится вечерний звон, Зовя меня во храм.

О, Брачный Гость, я был в морях Пустынных одинок, Так одинок, как, может быть, Бывает только Бог.

Но я тебя не попрошу: На пир меня возьми! Идти мне слаще в Божий храм С хорошими людьми.

Ходить всем вместе в Божий храм И слушать там напев, Которым с Богом говорят, Средь стариков, мужчин, ребят, И юношей, и дев.

Прощай, прощай! Но, Брачный Гость, Словам моим поверь! Тот молится, кто любит всех, Будь птица то, иль зверь. Словам моим поверь!

Тот молится, кто любит всё — Создание и тварь; Затем, что любящий их Бог Над этой тварью царь».

Моряк, с глазами из огня, С седою бородой Ушёл, и следом Брачный Гость Побрёл к себе домой.

Побрёл, как зверь, что оглушён, Спешит в свою нору: Но углублённей и мудрей Проснулся поутру.