Борис Орлов: "Дорогая Валюся, первый раз за 7 лет встречаем Новый год врозь…"

Борис Михайлович Орлов (1911 года рождения). В начале войны, несмотря на бронь по должности, уходит добровольцем на фронт и попадает в московское ополчение. Получил 7 пулевых ранений, побывал в плену. Инвалид Великой Отечественной войны. После войны работал главным конструктором на мебельной фабрике в Москве. Прожил 70 лет.

Письма с фронта

(Орфография и пунктуация автора сохранены)

Здравствуй, дорогая Валюся. Поздравляю тебя с Новым годом, да будет этот год несчастным для фашистов и счастливым для нас! Я живу пока на прежнем месте. Здесь два раза был в кино, смотрел "Возвращение" и "Дружбу". Клуб не большой, но смотреть хорошо, и резкость есть и звук так же не плохой. На квартире, где я живу трое детей, сегодня они уже срубили елку, глядя на них я все время думаю о Юрике. Делаешь ли ты ему елку? Целую крепко, целуй сына. Привет всем. Борис.

Здравствуй, дорогая Валюся.

Ну вот, начался новый год. За 7 лет с тобой, встречаем его первый раз врозь.

Встреча нового года у нас была, на каждого командира дали по бутылке красного вина и пива. Здесь из нас командиров не много, встреча прошла довольно хорошо. выпили, спели и разошлись по домам. Кажется первый раз за все время приезжали артисты, ставили постановку "Лужки" Чехова, сыграли довольно таки скверно.6 января исполнилось полгода, как я в армии и 5 с лишним месяцев, как мы с тобой расстались. Кто бы мог подумать, что придется так долго не видеться с тобой, а сколько продлится эта разлука никто не знает. Крепко целую тебя и Юрика.

Кормят хорошо, утром горячий завтрак и чай, обед из трех блюд, хлеб на столе в неограниченном количестве, кроме того, раз в пятидневку дают консервы (шпроты) и пачку печенья, которые я бы с удовольствием оставил бы Вам.

Одет так же весьма хорошо, на мне валенки, в которые можно одеть не одни байковые портянки, но и шерстяные, на голове прекрасная меховая шапка, ватные брюки, весьма теплый шерстяной свитер, меховая кожаная жилетка и шинель, не считая белья и форменной гимнастерки, кроме того, ватная куртка, которую можно одеть под шинель.

На обед были свежие щи и гуляш, ел с большим аппетитом, тем более все было горячее. Теперь ем все и морковь и лук, тебе было бы легко угодить мне в отношении еды.

Мои дорогие, будем ждать встречи надеяться на лучший исход всех событий, крепко целую сынульку в его носик и тебя, моя дорогая мамочка.

Будем мечтать, что придет время и я обниму Вас обоих, кроме этой мечты у меня ничего нет.

Здравствуй дорогая Валюся!

Шлю тебе второе письмо с фронта, я живу пока ничего. В эти дни наш полк ушел в наступление , а мы занимали оборону.

Немцы от нас были в 300-400 метрах в соседней деревне и обстреливали нашу деревню из минометов и автоматов. Но вчера вечером приехали "Катюши" и всех их выкурили. Сегодня эти деревни заняты нашими, так что завтра мы то же, наверное, двинемся вперед. Я случайно разговорился с одним из моих бойцов и оказалось, что он уже в эту войну служил вместе с нашим Валерианом (*родной брат деда) и еще неким ростовцев Н. Поповым. Соня его то же знает. Он рассказывает, что они были где то за Вязьмой, местечко . (неразборчиво). Служили на артиллерийском складе, а потом этого товарища , что со мной, взяли в артиллерию, а Валериан остался на складе, который будто бы потом был окружен и взорван немцами. Пишет ли Валериан теперь?

Проходя по следам немцев, поражаешься их зверствам, большинство деревень сожжено дотла. Остаются только те деревеньки, из которых они удирают столь поспешно, что не успевают поджечь. Оставшиеся жители много рассказывают о немецких бесчинствах и все говорят о том, что они страшно завшивили.

Мой адрес: деств. Кр.Армия Полев. Почта. станция №932 З.С.П. батарея ПТО. Пиши. Целую. Борис.

Письмо из лагеря. Чехословакия округ Клютау народная школа

29 апреля 1945 года

Если ты когда либо получишь это письмо, то оно будет для тебя письмом с того света , т.к. ты наверное уже давно забыла обо мне и не надеялась, что я до сих пор еще жив. Уже более 3 ½ лет как мы с тобой расстались и расстались очевидно навсегда война и судьба разлучила нас и кажется навеки. Последнее письмо с фронта я послал тебе в последние числа марта месяца 1942 оно могло и не дойти в то время, когда наша армия после трехмесячного окружения уничтожилась немцами окончательно. Кольцо было сжато до предела, я чувствовал плохой исход. Так оно и случилось 3-го апреля. Рано утром немцы начали решительную атаку на остатки нашей 33 армии и в этом бою этого же числа около деревеньки Аракчеево Знаменского района Смоленской области я был тяжело ранен. Семь вражеских пуль пробило мое тело. Каким то чудом у меня сохранилось сознание и я, весь израненный, истекая кровью сумел уползти с передовой линии. Сразу же после ранения я вычистил свой пистолет и приложил его к виску, думая покончить жизнь, что бы не попасть к немцам в руки, но мысль о тебе и о сыне отвела мой палец от спуска и я решил еще пробовать жить.

Я был быстро доставлен в санбат, где мне сразу же сделали вливание крови и необходимые операции. Проснулся я после длительного наркоза на полу в деревенской хате весь в бинтах с шинами на левой ноге и левой руке, готовый к немедленной эвакуации самолетом в тыл. Но эвакуироваться не удалось, уже стало тепло и снег начал таять и санитарные самолеты не делали посадки. Так я и остался, тяжело раненый, без всякой надежды уже без сознания. 16 апреля 1942 года я вместе с остальными ранеными нашего санбата был забран немцами в плен.Что я пережил за время плена, ни рассказать, ни описать невозможно.. Наверное на свете нет той муки, которую бы я не испытал. Описать всю историю моего плена надо написать целую книгу, поэтому я постараюсь хоть кратко представить тебе схему моих пленных скитаний.

Я уже писал, что в плен попал 16 апреля 1942 года примерно через две-три недели меня привезли в г. Вязьму, отсюда через месяц отправили в город Двинск. В Двинске в пленном лазарете я пробыл с полгода, здесь я кроме всего прочего перенес сыпной тиф. Двинский лагерь является одним из самых страшных мест моего заключения. Здесь люди умирали как мухи с голоду и от различных болезней. Я же каким то чудом остался жив, мои многочисленные раны поджили я ходил самостоятельно, правда плохо, т.к. после тифа ноги абсолютно не хотели слушаться. Отсюда я пытался попасть на работу к Латвийским крестьянам (у них было хорошо), но моя левая рука осталалась непригодной к труду, плюс моя принадлежность к офицерскому составу, помешали это выполнить. Из Двинска я был направлен в офицерский лагерь под Ригу. Здесь оказалось еще хуже, чем в Двинске. Из Риги меня полуживого повезли в Германию, куда я прибыл на 7 день ужаснейшего путешествия. Привезли в большой концентрационный лагерь IXA. Дали мне пленный номер и тут я пока должен был жить. Жилищные условия были ничего, но питания не хватало, я таял с каждым днем, у меня открывались раны на руке и ноге и после должной просьбы меня направляли снова в пленный лазарет г. Айзанах. Тут я пробыл около года. Сначала было очень плохо, я уже не мог ходить при моем росте 182 см я имел вес 48 кг, почти половину нормы. Но после санитары стали давать больше супу, который был изумительный, исключительный, включая гнилую морковь, казалось очень вкусным. Я быстро начал набирать, восстанови <. > и меня выписали в отделение выздоравливающих, а отсюда часть пленных ходила в город на работы и приносили в лагерь различные продукты (в основном картофель) и с едой стало благодаря этому лучше, и я почувствовал себя лучше. Но, на беду мою в конце 1943 года немцы под видом обмена стали всех неспособных к труду русских пленных собирать в Польшу г. Драгобич, туда попал и я. Никакого обмена конечно не произошло. Жили мы там в прошлой тюрьме, кушать можно считать совсем не давали и я снова начал терять силы. Сознавать, что медленно, но верно идешь к голодной смерти очень тяжело, но избежать ее нет возможности. Когда советские армии подошли ко Львову, немцы нас погнали в глубь Польши. Так я попал в крепость Демблин, затем в большой пленный лагерь под немецкой границей и после снова в Германию. Из Германии при отступлении немцев я случайно попал в Чехословакию откуда и пишу это письмо. Может быть оно и недойдет до тебя, может быть его и ненеужно было писать, уж слишком оно печально и только расстроит тебя, но я все же решил сделать это. Может быть последнее послание к тебе. Отдам его кому-нибудь, что бы после войны послали в Россию. Что дальше? Дальше много трудностей кругом меня, идет война и выберусь ли я за ее пределы сказать очень трудно, я в чужой стране без всяких прав. Правда, чехи очень хороший народ и, если я останусь жив, так только благодаря им.

Как-то вы жили это время с Юриком, он ведь теперь совсем уже большой, ему теперь 8 лет, а оставил я его 4-х летним. Помнит ли он меня? Ты и то наверное понемножку забываешь (я не упрекаю, нет, это закон природы) может быть уже вышла замуж, ну это ж как ни тяжело, но ничего не сделаешь, война оторвала меня от жизни, изуродовала и в 34 года измученного и одинокого еще держит в своих тисках.

Я если и останусь жив, вряд ли кому-то буду нужен, моих родных, матери и братьев, наверное, уже нет на свете, жена может быть замужем, только сын, но он был мал, когда я ушел и может так же забыть. Вот так неудачно сложилась наша жизнь, не успев наладится уже рухнула. Я бы очень хотел, что бы ты хоть в дальнейшем была счастлива, ты умная и хорошая женщина и заслуживаешь безусловно лучшей жизни, чем та, что ты прожила, хоть и короткое, время со мной.

Помни же, моя дорогая, о сыне и будь для него тем же, чем была ты при мне. Мы, может быть, больше никогда не только не увидимся, но и не услышим ничего друг о друге. Я все время жалею, что не сумел сохранить твоей и Юрика карточки, но в плену это очень трудно.

У меня сейчас нет ничего, что напоминало бы о Вас, но в моей памяти твой образ и сына останется доконца дней моих, с ним я умру на чужбине в дали от Вас.

Дорогая Валюся, как это тяжело сознавать, как хочется хоть еще раз увидеть Вас и родную землю, побыть с Вами хоть минутку, услышать Ваши голоса.

О Юрик, Юрик, где Вы мои дорогие, моя семья, что с Вами, неужели я Вас никогда больше не увижу.

Прощай Валя, прощай сын мой, простите меня, будьте счастливы.

"Дед безумно любил бабулю (умерла она всего 2 месяца назад - в 99 лет). Помню ее рассказ о том, как дед вернулся домой. Это было в октябре 1945 года. Жили они на Осипенко (Садовническая улица). Дойдя до Устинского моста, с которого был виден дом, дед не смог сразу решиться пойти домой. Он очень боялся, что его Валюся его не дождалась, ведь столько лет о нем не было известий. Он стоял на мосту и думал, что если она не дождалась, то жить ему больше не за чем, и пришла мысль: если это так, что прыгнуть с этого моста в Москву-реку. Но потом он все же решился прийти. А бабуля ждала, несмотря на то, что все ей говорили, что он погиб, зачем ты ждешь, надо выходить замуж, пока молода и красива. Так говорила даже свекровь. Но она ждала, ждала под стихи Симонова. "Жди меня, и я вернусь, только очень жди. ". И дождалась. Правда, дальше жизнь не была сладкой сказкой. Сначала деда не брал на работу тот, кому он отдал свою бронь. Потом он опять стал ведущим конструктором, но инвалидность и пережитые мучения оставили свой корявый след на их судьбе".