Читальный зал. выпуск 17-й. великая юродивая

Ксения Некрасова родилась в 1912 году. Родители ее неизвестны, воспитывалась вначале в приюте, потом в семье сельского учителя. Первая подборка ее стихов была опубликована в 1937 году в журнале "Октябрь". Своеобразие ее дарования, четкость и ясность ее строк, при сохранении почти детской их простоты - все это было замечено сразу. Закончить Литинститут, куда она была направлена Свердловским обкомом комсомола, ей не пришлось - началась война. Первая книга Некрасовой "Ночь на баштане" вышла в издательстве "Советский писатель" в 1955 году. Второй сборник - "А земля наша прекрасна"- вышел в свет через месяц после ее смерти в 1958 году. Рукописи свои она не берегла, они рассеяны по разным местам. Последний и наиболее полный сборник ( 156 страниц) был издан в 1973 году тиражом 17000 экземпляров. Сейчас это библиографическая редкость. На первой странице был помещен портрет Ксении Некрасовой работы художника Р. Фалька. Из известных изданий можно упомянуть следующие:

Ночь на баштане. М.1955 А земля прекрасна! М.1960 (2-е изд) Стихи. М.1973 Мои стихи. М.1976 Судьба. Книга стихотворений. М.1981, 143с Стихотворения. М.1995 В деревянной сказке. М.1999, 318с http://www.tpuh.narod.ru/main_nekr.htm --------------------------------------------------------- СТИХИ ************************************ http://rus.1september.ru/article.php?ID=200200902 "КАК МНЕ ПИСАТЬ МОИ СТИХИ?"

Волнует улица меня неуловимою идеей, которую назвать я не умею, лишь стать частицей улицы могу. Пойдем вдвоем, читатель милый, по вечереющей Москве и с улицей смешаем цвет одежд своих, восторженность весны с толпою разделив. …

Давай присядем здесь – в тени листвы – и будем лица проходящих читать, как лучшие стихи.

И город встал, касаясь облаков, одетый в камень и украшен медью. И в окнах зори отражались. И вальсы, как грядущие, звучали, и синими огнями загорались вечерние рекламы на фасадах. И на безлиственных сучках цвел чашечками розовый миндаль. … И множество детей, как первые цветы, лежали на простынках белых и в первый раз глядели в небеса.

Вон детский врач идет с улыбкой Джиоконды, дано ей травами младенцев мыть, и солнцем вытирать, и воздухом лечить.

Еще вон женщина прошла, шелками стянута она, как гусеница майского жука, и серьги с красными камнями висят, как люстры, под ушами, и от безделья кисти рук черты разумные теряют.

Две ножки в пестрых босоножках девчонку дерзкую несли с глазами яркими, как всплески, на платье – яблоня в цвету.

Навстречу ей студенты шли, веселья звучного полны, с умом колючим за очками и просто с синими глазами….

Взволнованных мечтаний город полн. … Он вечно улицами молод и переулками бессмертно стар.

В доме бабушки моей печка русская – медведицей, с ярко-красной душой – помогает людям жить: хлебы печь, да щи варить, да за печкой и на печке сказки милые таить.

На японской лаковой коробке – для восторга малых и раздумий старших – из перламутра мастер создал радость, изобразив цветок и капли дождевые. Была коробка черная под лаком, как ночь под воздухом прозрачным, только вместо луны – маргаритка да зеленые донышки капель.

На сосновом табурете блюдце чайное, как море, с голубой водой стоит. Ходит по морю синица с черным глазом на боку. За окошком снег идет – птица в комнате живет.

Есть третий глаз – всевидящее око, – им скульптор награжден, художник и поэт: он ловит то, что прячется за свет и в тайниках живет не названное словом.

И заметила луна: каждый вечер у окна молча девочка сидит, на нее – луну – глядит.

От внимания такого зарумянилась луна. «Что за милый человечек из открытого окна в небо смотрит на меня, вы заметили, звезда?»

В удивлении звезда….

Как жемчуг, русские слова лежат в сиянье оболочек, они несут в строенье строчек народов новые черты.

Ее стихи мудры и прекрасны, а судьба — тяжелейшая, как и у большинства поэтов. Ксения НЕКРАСОВА — одно из самых тихих имен в поэзии ХХ века. Уникальное явление в русской лирике — диковинное, одинокое, не вмещающееся ни в какие рамки и не укладывающееся в литературные термины. Ее верлибры близки наивной живописи.

Она всем рассказывала о своем «великолепном детстве»: «Отец был горным инженером, жили между Ирбитом и Шадринском, вблизи егоршинских каменных полей…» На самом деле подлинная ее автобиография такова: «Родилась в 1912 году. Родителей своих не помню. Взята была из приюта семьей учителя на воспитание…» Из раннего детства ей запомнилось, что иногда к ней приезжала очень красивая, хорошо одетая дама, привозила дорогие подарки. Кто эта дама — ей не говорили. Потом она помнила эпизод: ее, маленькую, привели в лесной скит, где собралось много народу. И священник, подняв ее на руки, перекрестил ею толпу. Позже ей кто-то сказал, что она — дочь Григория Распутина или одной из дочерей царя Николая… У нее двойное имя — Ксения-Татьяна. Юность ее прошла на Урале. Окончила семилетку, училась в педтехникуме, потом служила культработником на Уральском заводе тяжелого машиностроения. В 1935 году Свердловский обком комсомола направил Ксению учиться в Москву, в Литературный институт. В 37-м вышла первая подборка стихов Ксении Некрасовой в журнале «Октябрь». Печатали Ксению и в других изданиях. Но закончить институт ей не удалось — началась война. Вместе с войной пришло горе. С мужем, горным инженером, и грудным сыном Тарасиком они ехали в эвакуацию. Когда начали бомбить, всех ехавших высадили в поле, и осколком — прямо у Ксении на руках — убило ее сынишку. Муж вскоре сошел с ума. Ксения же после всего пережитого получила травматический энцефалит и уже больше не могла работать. Руки не слушались ее. Отсюда этот детский почерк, неровные строчки, грамматические ошибки. Отсюда незащищенность и простодушное доверие к миру. Впрочем, эти качества были присущи ей всегда. Михаил Пришвин писал в дневнике, что у Ксении Некрасовой, «у Хлебникова и у многих таких души сидят не на месте, как у всех людей, а сорваны и парят в красоте». Но жизнь — вещь жестокая. Ксению нередко принимали за сумасшедшую, сторонились ее, гнали от себя. Бедно одетая, почти всегда голодная, Ксения вызывала брезгливую жалость. Однажды в редакции «Нового мира» Маргарите Алигер показали верстку стихотворений Ксении Некрасовой, и те очень ей понравились. Она сказала об этом вслух, но, когда заведующая отделом поэзии предложила сказать то же самое автору, Алигер отказалась: «Это совсем разное: стихи и их автор. Я с ней общаться не умею. Не получается как-то… Все-таки она… — идиотка!» А Ксения была рядом. Все слышала. «Сказать, что я растерялась, это значит ничего не сказать, — с горечью вспоминает М. Алигер. — Сказать, что я пришла в ужас, это тоже очень мало и бледно. Я не помню в жизни своей какой-либо хоть отдаленно похожей минуты. У меня словно железом перехватило горло, и из глаз брызнули слезы… — Ксения… Ксения… Ксения… Простите, простите меня! — лепетала я, задыхаясь от стыда, от муки, от страдания… Я схватила ее за руку, я готова была прижать к губам эту плотную, широкую, чистую ладонь, и она не отнимала ее, продолжая улыбаться. И вдруг сказала громко, просто и отчетливо: — Спасибо вам. Спасибо, что вы так хорошо говорили о моих стихах. И были в этих словах такая чистота и отрешенность, такое покойное и непобедимое человеческое достоинство, которые я никогда с тех пор не могу ни забыть, ни утратить…» Да, ее считали юродивой, да, порой она выглядела нелепо, странно. Ей негде было ночевать, и иногда она не хотела уходить из понравившегося ей дома. Просила, чтобы ее накормили. Радовалась каждому доброму слову, каждому крохотному подарку. Конечно, Ксении помогали, но мало кто думал о ее судьбе по-настоящему. Когда стало совсем невмоготу, она написала письмо Поскребышеву. Как страшно читать эти пляшущие строчки! Вся жестокость сильных в их превосходстве над слабыми, убогими, просто не такими, как все, встает перед нами: «В 1948 году меня перестали печатать, объясняя свой отказ тем, что стихи, написанные белым стихом, будут непонятны массам, что они больше относятся к буржуазным, то есть к декадентской западной литературе, а не к нашей простой действительности… Несколько лет мне ставят нелепые барьеры, и я бьюсь головой о стенку…» Из записки Симонову: «Константин Михайлович, я гибну, одной не выбраться, помогите мне, пожалуйста…» В конце жизни короткое счастье Ксении Некрасовой все же улыбнулось. Она родила мальчика, мечтала о том, как им будет хорошо вместе. Но жить по-прежнему было негде, и Кирюшу пришлось временно отдать в детский дом. Желанную комнату дали совсем незадолго до ее смерти. Ксения не успела привезти туда сына. Однажды, возвращаясь домой, она вдруг почувствовала себя плохо и упала на лестнице — не выдержало сердце. Было ей всего 46 лет. «Мой современник нежный», — обращалась Ксения Некрасова к людям своей эпохи. А мы? Услышим ли мы чистый голос большого русского поэта?

Когда неверие ко мне приходит, стихи мои мне кажутся плохими, тускнеет зоркость глаза моего,- тогда с колен я сбрасываю доску, что заменяет письменный мне стол, и собирать поэзию иду вдоль улиц громких.

Я не касаюсь проходящих, что ходят в обтекаемых пальто походкой чванной,- лица у них надменны, разрезы рта на лезвие похожи и в глазах бесчувственность лежит. Не интересней ли с метельщицей заговорить. ******* Как мне писать мои стихи? Бумаги лист так мал. А судьбы разрослись в надширие небес. Как уместить на четвертушке небо? ******* А я недавно молоко пила - козье - под сочно-рыжей липой в осенний полдень. Огромный синий воздух гудел под ударами солнца, а под ногами шуршала трава, а между землею и небом - я, и кружка моя молока, да еще березовый стол - стоит для моих стихов.

Очень вкусен горный чеснок в мае. И я пошла за ним в горы. На склонах лежали знаменами маки. Навстречу бежали широколунные киргизята с охапками красных тюльпанов. Шли чинно, рукой подперев на плечах горизонты, за водой к роднику молодые киргизки. Из-под шелковых шалей на длинные косы сыпали блики пунцовые маки. А на самой высокой вершине, стоял длинноухий, стоял черноокий осел, упираясь копытцами в камни. И мне стало забавно. Обычно душа моя в тяжелое время старалась забраться поглубже в путь сердца и тихо сидеть там. Но животное было так тонко очерчено умной природой, так мудро водило ушами на фоне огромного синего неба, а чеснок так едуч и так сладок, что миг этот чудный осветил мои мысли и мозг мой, и все стало просто. ***************************************************** ПОСЛУШАЕМ ДРУГИХ =======================

Что мне, красавицы, ваши роскошные тряпки,

ваша изысканность, ваши духи и белье? -

Ксеня Некрасова в жалкой соломенной шляпке

В стихотворение медленно входит мое.

Как она бедно и как неискусно одета!

Пахнет от кройки подвалом или чердаком.

Вы не забыли стремление Ксюшино это -

платье украсить матерчатым мятым цветком?

Жизнь ее, в общем, сложилась не очень удачно:

пренебреженье, насмешечки, даже хула.

Знаю я только, что где-то на станции дачной,

вечно без денег, она всухомятку жила.

На электричке в столицу она приезжала

с пачечкой новых, наивных до прелести строк.

Редко когда в озабоченных наших журналах,

Вдруг появлялся какой-нибудь Ксенин стишок.

Ставила буквы большие она неумело

на четвертушках бумаги, в блаженной тоске.

Так третьеклассница, между уроками, мелом

в детском наитии пишет на школьной доске.

Малой толпою, приличной по сути и с виду,

сопровождался по улицам зимний твой прах.

Не позабуду гражданскую ту панихиду,

что в крематории мы провели второпях.

И разошлись, поразъехались сразу, до срока,

кто - на собранье, кто - к детям, кто - попросту пить,

лишь бы скорее избавиться нам от упрека,

лишь бы скорее свою виноватость забыть.

Памяти Ксении Некрасовой

Бродит по Переделкину

В пестром, не первой свежести,

И к рядовым знаменитостям

С глупостями пристает:

- Ну будьте чуток поопрятнее,

Хоть капельку поаккуратнее

С дачами и наградами,

На вас же глядит народ! -

Дачники смотрят сочувственно

На женщину неухоженную

Эдак за сорок лет.

Но в чьей-то застрянет памяти

Не эта неряха явная,

Скорее всего - завистница,

А свет из глаз ее косеньких,

А свет рассеянно-остренький,

КСЮША, или “КАК УМЕСТИТЬ НА ЧЕТВЕРТУШКЕ НЕБО”

Больше всего Ксения Некрасова любила русские сказки и еще “Русалочку” Андерсена. Все, писавшие о “Ксюше”, не сговариваясь, подчеркивают детскость ее поэтического сознания, и голоса, и почерка.

Ставила буквы большие она неумело на четвертушках бумаги в блаженной тоске. Так третьеклассница, между уроками, мелом в детском наитии пишет на школьной доске, —

Ярослав Смеляков уподоблял К.Некрасову девочке, интуитивно нагнетая слова и образы, связанные с креативностью русского юродства: в блаженной тоске. в детском наитии. Столь же точен и проницателен портрет Ксении Некрасовой работы Б.Слуцкого. Описав их случайную послевоенную встречу у Малого театра, “под струями Москвы”, — Слуцкий, как правило не склонный к ирреальным сдвигам, здесь спускает свою поэтику с рациональной цепи и дает волю своему дисциплинированному зрению:

Тучный Островский, поджав штиблеты, Очистил место, где сидеть, Ее волосам синего цвета, Ее волосам, начинавшим седеть.

А далее следует финальная строфа, в которой дан, на наш взгляд, самый точный ключ к поэзии Ксении Некрасовой, с ее подпочвой и перспективой:

И вот, моложе дубовой рощицы,

И вот, стариннее

Запричитала свои стихи.

Ксюшины строки, они и старинные (традиция), и молодые (новизна), — у них основательное фольклорное начало и легчайший, сюрреалистический, вибрирующий полет. В этом смысле она, как никто, близка к парадоксу великого “председателя Земшара”. М.Пришвин отметил в своем дневнике, что “у Ксении Некрасовой, у Хлебникова и у многих таких души сидят не на месте, как у всех людей, а сорваны и парят в красоте”. Стихи Велимира и Ксении можно сопоставлять в разнообразных ракурсах — остановимся лишь на их общей склонности к вдохновенному словотворчеству. Если хлебниковские неологизмы сногсшибательно, воинственно, резко новы, то ксюшины — женственно податливы, нежны, пластичны: надширие небес, черноволосье лип, дарохраненье лет, яснолунная тишина. Неологизмы Хлебникова — с гениальной агрессией взрывают язык изнутри, его кособоча; ксюшины — к родной речи мягко льнут, самовыстраиваясь по ее надежным архаичным лекалам. Читая Хлебникова: “Так быть не может!”. Читая Ксюшу: “Странно, неужто такого слова не было до нее?” Здесь не только два типа лексического поведения — здесь два нрава, два характера. Ксюш ины строки — они и стихийные: рощица, листва, — и утилитарно полезные: соха как инструмент крестьянского труда. Кстати, сама Ксения в стихах чрезвычайно жаловала и поэтизировала лопату (а также плуг, сверло, резец, топор, и малярью кисть, и даже железный, но очеловеченный экскаватор), не просто эту лопату рисуя, но отождествляясь с грубым и вечным инструментом работы:

Лопата я и тем горда, и мной хозяин горд, я полпланеты на зубок в труде перебрала.

И снова сошлемся на трактовку Слуцкого. В его лирической формуле схвачена важнейшая особенность ксюшиного творчества: оно всеми корнями уходит в поэтику пророчеств и прорицаний (пророки и пророчицы, по Вл.Далю, те, кому “дан свыше дар провидения, или прямой дар бессознательного, но верного прорицания: одаренные Богом провозвестники, кому дано откровение будущего”), а формально — вернее, музыкально — опирается на могучую традицию причитания, плача, заплачки, жалобы. В русском сознании жанр этот обязан именно женской импровизации (образцы которой были связаны в первую очередь с похоронами, со свадебными и рекрутскими обрядами, а также с неурожаем, голодом, пожаром, болезнью), отмеченной колоссальным напряжением духа, обилием вопросительных и просительных восклицаний, изначальным трагизмом. Но Ксения Некрасова, явно опершись о древнерусские плачи, вопли и причитания, дала им совершенно новый, алогично жизнеутверждающий заряд. Ведущий лад ее “плачей” мажорен.

Слова мои — как корневища. А мысль — как почвы перегной. Как сделать мне,чтоб корневище ствол дало и кончиками веток зацвело? —

писала Ксения, сама не подозревая, насколько адекватен поставленный ею вопрос-ответ. В ксюшиных весело-лубочных причитаниях стародавние корневища смысла зацвели младенчески свежими цветками “бессмыслицы”: чудаческих метафор, перекличек, смещений. Свежесть ее образов шла именно от непреходяще детского, безыскусного, первооткрывательски остраненного способа видеть мир. Интересно, что и сама Ксения вполне осознанно вела собственную лирико-живописную генеалогию от детского рисунка (так что если перед нами и примитивизм, то примитив, или “наив”, этот создан высоким и мудрым мастером-профессионалом)*. ______ * Иные фрагменты ксюшиной поэзии ассоциируются с празднично-ироничными полотнами Кустодиева (“Ярмарки”, “Масленицы”, “Балаганы”), когда гиперлубочный (не без ужаса) взгляд на Россию чуть отчужден, лукав, шаржирован. Лубок — на уровне игры разномасштабными планами — смыкается с модерном! Таков и кустодиевский постреволюционный “Большевик”, и ксюшины узорочья-массовки: “А кругом народ ядреный/ утверждает жизнь — щи с бараниной хлебает, смачно пивом запивает, теплым хлебом заедает”. Нет, это не простодушно-прямая кольцовско-есенинская линия, это скорее зигзаг пародичности, близкий к “Столбцам” Заболоцкого.

Холмы лежали под снегами, как будто детская рука углем по синим небесам цепочки изб нарисовала, —

таким образом Ксения природу как творение отождествляет с плодами детского искусства (то есть детское и богоявленное в ее “юродивой” иерархии уравниваются) и делает это не однажды, настойчиво, серьезно. Вот родственное стихотворение-вариация:

. Казалось: детская рука нарисовала избы углем на гребне белого холма, полоску узкую зари от клюквы соком провела, снега мерцаньем оживила и тени синькой положила.

Заметим попутно, что многие пейзажи в стихах Ксении Некрасовой импрессионистичны и, если говорить о цветовой гамме, переливчаты. С поэтикой детского рисунка (а также с законами и беззакониями русской народной сказки) связаны сложные и всегда неожиданные пропорции “высокого” и “низкого”, абстрактного и предметного в стихах Ксении Некрасовой. Свойство это — видеть великое в малом — пронизывает гениальные строки “Из детства”, в которых сжат, пожалуй, весь ее бескрайний и диковинный мир — с прирученными стихиями, с гимном ремеслам, с пиршественной фантастикой буден и с — повторяем — жанровой подпочвой, единящей инфантильное и сказочное начала.

Я полоскала небо в речке и на новой лыковой веревке развесила небо сушиться. А потом мы овечьи шубы с отцовской спины надели и сели в телегу и с плугом поехали в поле сеять. Один ноги свесил с телеги и взбалтывал воздух, как сливки, а глаза другого глазели в тележьи щели. А колеса на оси, как петушьи очи, вертелись. Ну, а я посреди телеги, как в деревянной сказке, сидела.

Небо уподоблено белью на веревке, воздух — взболтанным сливкам (“бытовых” уподоблений в поэзии К.Некрасовой множество: так мир ородняется и фамильяризуется). Обратное движение образности — когда поэтесса “низкое” возвышает и романтизирует (подобных метафор у К.Некрасовой не меньше): стоптанные башмаки, как морские корабли, “блюдце чайное, как море”, мальчик как золотая веточка. Мягко, но властно поэт назначает свой собственный масштаб ценностей, растя саму себя — “в деревянной сказке”. Весьма характерно, кстати, что сказка уравнена с телегой, то есть движется и движет героиней-творцом. В телеге (в сказке как в жанре, в народной традиции) есть щели, иначе говоря, проемы, сквозь которые художник-традиционалист может смотреть на живую нынешнюю округу, в готовой форме не заточаясь. Здесь и колеса, то есть гаранты движения, неожиданно уподобленные “очам”. Сложная и существенная для понимания этой поэзии метафора: движенье и зренье нерасчленимы, двигаться вперед нельзя, не глазея (любимый глагол К.Некрасовой). Вообще, отношение к художественному зрению, без коего невозможна поэтическая философия, было у Ксюши язычески страстное и упрямое. В стихотворении с сакраментальным названием “Русские” она пишет: “Идол наш — наш собственный глаз с вечной прорубью в мысль. ”*. В этой поэзии абстрактная мысль (еще Ксюша очень жаловала словцо “дума”) как первично-самодостаточное начало — невозможна: певец прорубается к ней лишь сквозь видимые, конкретные образы. Этакий обылиненный акмеизм — или “адамизм” на сказочный лад! ______ * На самом деле зрение как прорубь в философию — категория отнюдь не только русская (это у Ксюши было: в восторге искреннего и бескорыстного патриотизма сужать всеобщее до здешнего). Так Марсель Пруст обозначал эту проблему экзистенциального познания: увидеть нечто первым светом, то есть рассечь взглядом как впервые и таким образом вещественное осмыслить. Сведение детского рисунка и сказки воедино (в фокусе неповторимого ксюшиного мастерства) мы обнаружим и во многих других стихотворениях. И неслучайно однажды фокус этот воплотится в образе Пушкина, в “нашем всём”. У каждого художника (по Цветаевой) — “мой Пушкин”, который остро самобытен, персонален, по-своему провокативен. У Ксении Некрасовой “мой Пушкин” — деревенский, опять же детский, сказочно-богатырский.

Девчонки деревенские мне рисунок послали на оберточной бумаге, — и утверждался на листе, как солнце палевое, Пушкин. Из глин цветных так вылепляет русский своих славян-богатырей, их красит огненною охрой и золотит одежды их, потом внутри жилищ своих их на комод старинный ставит. И Пушкин в пестряди цветной жил, как герой старинной сказки.

Цветовая палитра здесь, в обращении к Пушкину, уже не переливчатая, а пассионарная, мощная, витальная: вещество жизни — солнечное, пестрое, цветное, огненное, охряное, золотое. Если же перейти наконец к ритму этой поэзии, то условно обозначим ее доминанту как метрически полуорганизованный стих. Богатство ритмики и метрическая свобода внутри ксюшиного стиха — уникальны! Ее нельзя отнести целиком ни к верлибру, ни к белому стиху, ни к акцентному: элементы и того, и другого, и третьего вспыхивают, длятся, гаснут, перемежаются. Такая неурегулированность стиха воспринимается сегодня как очень современная. Однако подчеркнем, что перед нами разворачивается именно русская фольклорная, а не западноевропейская ветвь этого явления. Впрочем, и та, и другая генетически связаны со звукорядами природы. Ближайший друг (а после смерти — хранитель рукописей-черновиков, текстолог, составитель книг) Ксении прозаик Лев Рубинштейн свидетельствовал: “Начался дождь, и мы отбежали к стене. Дождь кончился, и мы вернулись на скамейку. С дерева на рукопись Ксении падали дождевые капли. Она слушала их замирающий ритм, а может быть, не только ритм? Ведь у всего живого и даже неодушевленного, уверяла она, есть свой голос, свои слова, своя музыка”. Музыка стихов Ксении была подслушана ею не только в сказках, былинах и причитаниях, не только в “Слове о полку Игореве” (она его хорошо знала) или у Пушкина, но и — у живой природы. “И шелест буйных трав мой возвышал язык”, — пишет она в одном из стихотворений, а в другом сводит вместе природу, музыку, опять и опять детство: “А в улице лежала тишина, такая тишина, что звук слетающих снежинок был слышен гаммой, как будто неумелою рукою проигрывает малое дитя. ” Даже занимаясь сверхпрозаической колкой дров, Ксения сквозь материю топора, чурбака и пня слышала музыку “струн”, духовно-мелодическую основу бытия — и переносила ее в стихи:

. Колоть дрова привыкла я: топор блестящий занесешь над гулким белым чурбаком, на пень, поставленный ребром, удар! — и звук как от струны.

Стихи Ксении Некрасовой несистематически, но густо прорифмованы, порою свободный стих внезапно переходит в окончательно регулярный и зарифмованный.

Я долго жить должна — я часть Руси. Ручьи сосновых смол — в моей крови.

Руси — ручьи — крови: сильные, свежие, незатертые созвучия! Тут не просто звуковые инкрустации и украшения — тут куда большее. Это весть о единстве всего сущего*. Весть о перекличке далеких граней мирозданья, об ассиметрично могучей связи бытийных явлений. _______ * Важное примечание. Ксения Некрасова спонтанно и заразительно повлияла и на саму Ахматову, и на ее стих. Во время войны Ксюша была в эвакуации в Ташкенте, где подружилась с Анной Андреевной. Как вспоминал Валентин Берестов, эвакуированные барчуки-соцреалисты называли поэзию Ксении “кискиным бредом”, а вот Ахматова оценила ее чрезвычайно высоко. Берестов, цитируя ахматовские стихи “Я буду помнить звездный кров. ”, убедительно прослеживает в них отзвуки поэзии К.Некрасовой и пишет: “Интонация, перетекание рифмованного стиха в нерифмованный, какое-то особенное простодушие, — тут и влияние Ксении Некрасовой, и память о ней, и привет ей. Не только Ахматова помогла Ксении, но и такая некрасивая, если смотреть со стороны, и такая несчастная Ксения своей способностью при всех обстоятельствах восхищаться подробностями бытия, может быть, в чем-то помогла Ахматовой. Впрочем, царственная Ахматова и “плебейка” Некрасова были похожи одна на другую”.

Мы долго на крыльце стояли. Колебля хвойными крылами, лежал Урал на лапах золотых.

Крыльцо, крыла, Урал — аллитерационно и рифменно аукаются: чудится, что в этих форсированных звуковых взаимоотражениях поэтесса преодолевает свое сиротство, отдельность, изоляцию. Попутно обратим внимание и на самобытность эпитетов, которой чудодейственно обладала Ксения Некрасова: это, как правило, обычные, нейтральные слова, резко обновленные неожиданным соседством с другим, тоже нейтральным, словом: хвойные крыла, огромный воздух, человечьи мальчишки, горностаевый вечер, обильные цветы, пушистый звук, вечерняя юность (это о старости). Из обыденной, ежедневной лексики лепится — тайнопись. Слова в стихах Ксении Некрасовой были также доверчивы, простодушны и непредсказуемы, как их вечно полуголодная, бездомная хозяйка.

Мои стихи иль я сама — одно и то же, — только форма разная, —

она, юродивая и премудрая, все знала о себе сама. О чем бы ни писала Ксения Некрасова, — получался автопортрет: солнце в ее стихах каждое утро, “привстав на цыпочки, кладет голову на горизонт”; всплескивает от удивления руками “босоногая роща”; “русской песне море по колено”. Одиночество. Растворенность в мире. Удаль вопреки всему. Внематериальный звук, пронзающий волокнистую прозу жизни, “обличие предметов”, “напряженье сдвинутых вещей” — и так именно выходящий на думу, на одухотворенную мысль. Что же касается любимого Ксюшей Андерсена, то его русалочки, как и она, жили на дне, — “а самая младшая сделала себе грядку, как солнце, и засадила ее ярко-красными цветами”. Так и ксюшина живопись, символика, музыка преобразили и пережили ее страдальческий быт. Больше того: вошли в вековую классику русского и традиционного, и свободного (в обоих смыслах) стиха. ++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

За картошкой к бабушке ходили мы. Вышли, а на улице теплынь. День, роняя лист осенний, обнажая линии растений, чистый и высокий, встал перед людьми. Всякий раз я вижу эти травы, ели эти и стволы берез. Почему смотреть не устаешь миг, и час, и жизнь одно и то же. О! Какие тайны исцеленья в себе скрывают русские поляны, что, прикоснувшись к ним однажды, ты примешь меч за них, и примешь смерть, и вновь восстанешь, чтоб запечатлеть тропинки эти, и леса, и наше небо.

*** А я недавно молоко пила - козье - под сочно-рыжей липой в осенний полдень. Огромный синий воздух гудел под ударами солнца, а под ногами шуршала трава, а между землею и небом - я, и кружка моя молока, да еще березовый стол - стоит для моих стихов.

*** И стоит под кленами скамейка, на скамье небес не замечая, юноша, как тонкий дождик, пальцы милой женщины руками, словно струны, тихо задевает. А в ладонях у нее сирени, у плеча кружевная пена, и средь тишайших ресниц обетованная земля, - на прозрачных лугах ни забот, ни тревог,- одно сердце поет в берестяной рожок о свершенной любви.

Лежало озеро с отбитыми краями. Вокруг него березы трепетали, и ели, как железные, стояли, и хмель сучки переплетал. Шел человек по берегу - из леса, в больших болотных сапогах, в дубленом буром кожухе, и за плечами, на спине, как лоскут осени - лиса висит на кожаном ремне.

Я друга из окошка увидала, простоволосая, с крыльца к нему сбежала, он целовал мне шею, плечи, руки, и мне казалося, что клен могучий касается меня листами. Мы долго на крыльце стояли. Колебля хвойными крылами, лежал Урал на лапах золотых. Электростанции, как гнезда хрусталей, сияли гранями в долинах. И птицами избы на склонах сидят и желтыми окнами в воду глядят.

Каждое утро к земле приближается солнце и, привстав на цыпочки, кладет лобастую обветренную голову на горизонт и смотрит на нас - или печально, или восхищенно, или торжественно. И от его близости земля обретает слово. И всякая тварь начинает слагать в звуки восхищение души своей. А неумеющие звучать дымятся синими туманами. А солнечные лучи начинаются с солнца и на лугах оканчиваются травой. Но счастливейшие из лучей, коснувшись озер, принимают образ болотных лягушек, животных нежных и хрупких и до того безобразных видом своим, что вызывают в мыслях живущих ломкое благоговение. А лягушки и не догадываются, что они родня солнцу, и только глубоко веруют зорям, зорям утренним и вечерним. А еще бродят между трав, и осок, и болотных лягушек человеческие мальчишки. И, как всякая поросль людская, отличны они от зверей и птиц воображением сердца. И оттого-то и возникает в пространстве между живущим и говорящим и безначальная боль, и бесконечное восхищение жизнью.

*** Отходит равнодушие от сердца, когда посмотришь на березовые листья, что почку открывают в середине мая. К младенчеству весны с любовью припадая, ты голову к ветвям склоняешь, и в этот миг походит на рассвет - бурею битое, грозою мытое, жаждой опаленное твое лицо, мой современник нежный.

Тверской бульвар. Оленьими рогами растут заснеженные тополя, сад Герцена, засыпанный снегами; за легкими пуховыми ветвями желтеет старый дом, и греют тлеющим огнем зажженные большие стекла. И я сама - торжественность и тишина - перед засвеченным стою окном: в окне прошел седеющий Асеев, на нервном, как ковыль, лице морские гавани нестылых глаз теплом нахлынули на снежные покои. Мы знаем вас, друг молодости нашей, чистосердечность вашего стиха и бескорыстность светлую в поэзии. Вот юноша поэт, и, словно раненая птица, косой пробор распахнутым крчлом на лоб задумчивый ложится, трагедию войны сокрыв. По лестнице идет другой, рассеянный и молчаливый, он знает финские заливы, мечтательный и верный воин и грустный, как заря, певец.

Пуховый ветер над Москвой. Но лебеди покинут белый дом, последний крик с плывущих облаков прощальной песней ляжет на крыльцо. (Январь 1941 г.) +++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++ ИЗ МЕМУАРОВ ------------ ВАЛЕНТИН БЕРЕСТОВ http://starlight2.narod.ru/articles/berestov2.htm

Еще записи в дневнике 1943 года. 31 апреля. "Поэтесса Некрасова. Муж сошел с ума, сын умер, сама полусумасшедшая. Открыла грудь перед Ахматовой: "У меня нет насекомых". Это рассказала мне Надежда Яковлевна. Сумасшедшего мужа она домыслила для полноты образа. Мне было понятно, почему Ксения Некрасова, приехав в Ташкент из своего горного кишлака, куда ее, москвичку, загнала военная судьба, поселилась прямо у Ахматовой в ее узенькой комнатушке. У Ксении не было семьи. Своею семьей она считала хороших поэтов: чем лучше поэт, тем он для нее роднее. Вот и пришла к Ахматовой, как к родственнице. Опекавшие Ахматову дамы (они получили прозвище "жен-мироносиц") советовали Анне Андреевне прогнать Ксению. Один из таких разговоров был при мне. И я помню царственный ответ: "Поэт никого не выгоняет. Если надо, он уходит сам". И я понял: для того чтобы быть и оставаться поэтом, нужно жить по каким-то высоким правилам. Одно из таких тайных правил, тайных запретов, мне и довелось услышать. Я помнил его всю жизнь, и, может быть, оно спасло меня от каких-то ложных шагов, после которых, сколько ни бейся, хороших стихов не напишешь. Ксения привезла Анне Андреевне свои стихи. Многое она написала уже в доме у Ахматовой. Стихи стали в списках распространяться среди эвакуированных интеллигентов. Нравились они не всем. Критик Корнелий Зелинский, как записано у меня в дневнике, назвал их "кискиным бредом". Ахматова нашла в них истинную поэзию. Помню такое начало: По Ташкенту идет слепой, Орбиты насторожив. Дальше - картина азиатской весны, какую не видит калека, потерявший зрение на фронте. Но и для Ахматовой весна 1943 года еще не была той весной, какую она воспела через год и не забывала всю жизнь. Это почувствовала Ксения:

Жаловалась Анна: "А я встала рано И в окно увидела цветы. А в моем стакане Розы с прошлых весен - Все не сохли розы. Из друзей никто мне нынче Не принес весны".

Эта весна ждала ее впереди. А в сорок третьем весну в Ташкенте словно бы не видели (кроме самой Ксении) ни ослепшие, ни зрячие. "Сквозь все погоды пышет зной событий", - сочинял я тогда. Весна 43-го была какой-то обугленной, как бы сгоревшей в пламени полыхавшей далеко на западе войны. . 21 апреля я записал: "Ахматова читала прекрасные стихи Владимира Державина и Ксении Некрасовой". Я знал Державина как переводчика, но после чтения Ахматовой мы с Бабаевым разыскали в библиотеке его единственный сборник 1936 года. Не помню, какие стихи Ксении читала тогда Ахматова. Но ее стихи настолько полюбились Анне Андреевне, что через год как бы оставили след в поэзии Ахматовой:

Я буду помнить звездный кров В сиянье вечных слав И маленьких баранчуков У чернокосых матерей На молодых руках.

("Баранчук" - это слово, возникавшее при разговорах русских с узбеками. Узбеки думали, что оно русское, а русские - что узбекское.) Интонация, перетекание рифмованного стиха в нерифмованный, какое-то особенное простодушие, - тут и влияние Ксении Некрасовой, и память о ней, и привет ей. Не только Ахматова помогала Ксении, но и такая некрасивая, если смотреть со стороны, и такая несчастная Ксения своей способностью при всех обстоятельствах восхищаться подробностями бытия, может быть, в чем-то помогла Ахматовой. Впрочем, царственная Ахматова и "плебейка" Некрасова были порой очень даже похожи одна на другую.

Твоей руки коснулась я, и зацвела сирень. Боярышник в сквере Большого театра цветами покрыл шипы. Кратчайший миг, а весна на весь мир. И люди прекрасней ветвей идут, идут, излучая любовь, что в сердце зажглась в моем.

Здоровенные парни мостят мостовую. Солнце их палит лучами, шей медью покрывает, ветер пылью овевает четь насмешливые лица.

А девчонки у машин, вея желтые пески, словно камешки роняют проголосные стихи:

"Мастер наш, Иван Петрович, носит давнюю мечту: голубыми тротуарами асфальтировать Москву".

А старый мастер, могуч да широк, грудь как колокол, в белой рубахе, сидит на коленях среди мостовой, камень к камню в ряды кладет, как ткач шелка , мостовую ткет.

Долго я стою перед ними, - вижу в них я корни всходов будущих культур и музык.

По тротуару идет слепой, а кругом деревья в цвету. Рукой ощущает он форму резных ветвей. Вот акации мелкий лист, у каштана литая зыбь. И цветы, как иголки звезд, касаются рук его. Тише, строчки мои, не шумите в стихах: человек постигает лицо вещей. Если очи взяла война - ладони глядят его, десять зрачков на пальцах его, и огромный мир впереди.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ МОЕМУ СЫНУ

Мальчик очень маленький, Мальчик очень слабенький - Дорогая деточка, Золотая веточка! Трепетные рученьки К голове закинуты, В две широких стороны, Словно крылья, вскинуты. Дорогая деточка, Золотая веточка! ++++++++++++++++++++++++++++++ ИЗ МЕМУАРОВ

Михаил Аркадьевич Светлов очень нежно относился к поэтессе Ксении Некрасовой. Жизнь у нее была неустроенной: ночевала она в гардеробе Дома писателей, незадолго до смерти получила комнату, а умерла в 1958 году в возрасте 46 лет. В 1955 году мне удалось приобрести книгу ее стихов " А земля наша прекрасна " . Михаил Аркадьевич говорил мне, что мечтал бы иметь хотя бы пятьдесят процентов ее виденья, и часто цитировал отдельные строки ее стихов.

Лежало озеро с отбитыми краями.

Вокруг него березы трепетали.

На сосновом табурете

блюдце чайное, как море,

с голубой водой стоит.

Ходит по морю синица

с черным глазом на боку.

За окошком снег идет -

птица в комнате живет.

Поэт ходил ногами по земле,

а головою прикасался к небу.

Была душа поэта словно полдень,

и все лицо заполнили глаза9.

Мне посчастливилось видеть К. Некрасову два раза. Это было за год до ее смерти. Мы обедали за одним столом в ресторане Дома писателей. Она уже не походила на свой портрет, великолепно написанный Р. Фальком в пятидесятых годах. Выглядела она старше своих лет - отечная, медлительная в своих движениях, временами с остановившимся взглядом. -------------------------------------------------------- СТИХИ ************ МЫСЛИ

Шла по Пушкинскому скверу,- вокруг каждая травинка цвела. Увидала юношу и девушку - в юности лица у людей бывают как цветы, и каждое поколение ощущает юность свою как новость.

Подошвы гор погружены втенисто-пышные сады. В спотивной клетчатой рубахе на камне юноша сидит. Лежат лопаты перед ним и черепки от выветренных царств. А он на камне все сидит и все забытые стихи на древнеалом языке задумчиво поет.

*** Слова мои - как корневища. А мысль - как почвы перегной. Как сделать мне, чтоб корневище ствол дало и кончиками веток зацвело.

На столе открытый лист бумаги, чистый, как нетронутая совесть. Что-то запишу я в памяти моей. Почему-то первыми на ум идут печали, но проходят и уходят беды, а в конечном счете остается солнце, утверждающее жизнь.

*** Из года в год хожу я по земле. И за зимой зима проходит под ногами. И день за днем гляжу на снег и наглядеться не могу снегами. Вот и сейчас на черностволье лиц снег синий молнией возник.

О, сердце у людей, живущих здесь, должно она любезным быть от этих зим. Прозрачным быть оно должно и совесть белую, как снег, нести в себе.

Шел белый снег на белые поляны. И молнии мерцали на ветвях.

Было скрипачу семнадцать весен. И, касаясь воздуха смычком, юноша дорогой струн выводил весну навстречу людям. И была весна изумлена, что пред нею - тоненькой и ломкой - люди, умудренные делами, затаив дыхание, сидят, что глаза у них от звуков потеплели, губы стали ярче и добрей и большие руки на коленях, словно думы, в тишине лежат.

*** Когда стоишь ты рядом, я богатею сердцем, я делаюсь добрей для всех людей на свете, я вижу днем - на небе синем - звезды, мне жаль ногой коснуться листьев желтых, я становлюсь, как воздух, светлее и нарядней. А ты стоишь и смотришь, и я совсем не знаю: ты любишь или нет.

Я очень хотела иметь кольцо, но мало на перстень металла, тогда я бураны, снега и метель решила расплавить в весенний ручей и выковать обруч кольца из ручья,- кусок бирюзовой московской весны я вставила камнем в кольцо. В нем синее небо и дно голубое, от мраморных зданий туманы скользят. Огни светофора цветными лучами прорезали площадь в глубинные грани, и ветви деревьев от множества галок, как пальмы резные, средь сквера стоят. Спаяла кольцо я, надела я перстень, надела, а снять не хочу.

*** Утверждаются на земле любовь и камень. Люди делают из мрамора вещи изображая в камне себя, сохраняя в форме движения сердца. Камень - это стоящее время, а любовь - мгновение сердца, время в камне.

*** Да присохнет язык к гортани у отрицающих восточное гостеприимство! И жило много нас в тылу, в огромной Азии, в горах. Как и все, мы пошли в кишлак - обменятьостатки вещей на пищу. И лежала пыль на одеждах наших. Но ничего не сумели сменять мы.

Хозяин-старик пригласил нас пройти и сесть. Мы пыль отряхнули и вымыли руки - и сели за яства. И глыбой мрамора лежало в пиале солнечной овечье молоко, урюк и яблоки дышали, орехи грецкие трещали лепешки пресные разламывал хозяин в угощение, и пряно пахло фруктами из сада и медной утварью осыпанной листвы.

Да присохнет язык к гортани у отрицающих восточное гостеприимство!

*** Что ты ищешь, мой стих, преклоняя колени у холмов погребальных? Для чего эти листья осины у тебя в домотканом подоле лежат?

О поэт! Это ж слезы, и плачи, и вопли я собрал на могиле у наших солдат.

Ты возьми их - и сделай весну. Слышишь, аисты крыльями бьют на семи голубых холмах?

На синем, синем краю - гарбузовым цветком земли раскрываются солнца лучи, как орандевый шар, как тычина в лучах, в желтых,тыквенных лепестках.

Вскинешь к солнцу ладонь, а в ладони - душа. Нет. Не душа, не весна, а любовь!

А я встала нынче на рассвете. Глянула - а дом попался в сети из зеленых черенков и почек и из тонких, словно тина, веток. Обошла я все дома в квартале - город весь в тенетах трепетал. Спрашивала я прохожих - где же пряхи, что сплетали сети? На меня глядели с удивленьем и в ответ таращили глаза. Вы скворцов доверчивей все, люди!- думаете, это листья? Просто яблони и просто груши.

Вот проходит мимо женщина под рябью. Голова седая, а лицо как стебель, а глаза как серый тучегонный ветер. - Здравствуйте, поэт, - сказала я учтиво.

Жаловалась Анна: - А я встала рано и в окно увидела цветы. А в моем стакане розы с прошлых весен - все не сохли розы. Из друзей никто мне нынче не принес весны. Я сейчас с мальчишкой здесь, на тротуаре, из-за ветки вишни чуть не подралась. Все равно всю ветку оборвет мальчишка.

И проходит дальше. Голова седая, а лицо как стебель, а глаза как серый тучегонный ветер. И ложатся под ноги ей тени облачками. львами. с гривами цветов.

*** Глядите, люди, - девка пред солдатом средь бела дня, насмешек не стыдясь, стоит в тени розовых акаций и стриженную голову его все гладит, гладит легкою рукою.

*** Это не небо, а ткань, привязанная к стволам,- голубая парча с золотыми пчелами и россыпью звезд на древесных сучках.

Встретила я куст сирени в саду. Он упруго и густо рос из земли, и, как голых детей, поднимал он цветы в честь здоровья людей, в честь дождей и любви.

На земле, как на старенькой крыше, сложив темные крылья, стояла лунная ночь.

Где-то скрипка тонко, как биение крови, без слов улетала с земли. И падали в траву со стуком яблоки. И резко вскрикивали птицы вполусне.

Мои стихи. Они добры и к травам. Они хотят хорошего домам. И кланяются первыми при встрече с людьми рабочими.

Мои стихи. Они стоят учениками перед поэзией полей, когда сограждане мои идут в поля ведут машины.

И слышит стих мой, как корни в почве собирают влагу и как восходят над землею от корневищ могучие стволы.

Я ДОЛГО ЖИТЬ ДОЛЖНА — Я ЧАСТЬ РУСИ. РУЧЬИ СОСНОВЫХ СМОЛ — В МОЕЙ КРОВИ. ПЧЕЛИНОЙ БРАГОЙ ИЗ РОЖКА ПОИЛИ ПРАДЕДЫ МЕНЯ. ПОДРУЖКИ МИЛЫХ ЛЕТ, КАК ОЛЕНЯТА ИЗ ТАЙГИ, ВОДИЛИ ПО ЛУГАМ МЕНЯ НЕИЗЪЯСНИМОЙ КРАСОТЫ. И ШЕЛЕСТ БУЙНЫХ ТРАВ МОЙ ВОЗВЫШАЛ ЯЗЫК.

СТОЯЛА БЕЛАЯ ЗИМА, ДЫХАНИЕМ СНЕГОВ ВЕСНУ НАПОМИНАЯ. ИГОЛЬЧАТЫЙ СНЕЖОК РОНЯЛИ ОБЛАКА. И, БЕЛЫЕ ПОЛЯНЫ РАЗДЕЛЯЯ, РЕКА, КАК НЕФТЬ, НЕ ЗАМЕРЗАЯ, ТЕКЛА В ПОЛОГИХ БЕРЕГАХ.

БЕРЕСТЯНЫЕ ПОЛЯ — БЕЛЫЕ БЕРЕЗЫ. МГЛИСТО В СЕРЫХ НЕБЕСАХ. НА БЕРЕЗОВЫХ СУЧКАХ ПТИЧКИ КРАСНЫЕ СИДЯТ.

НЕ БРОСАЙ НА ПОЛ ХЛЕБНЫЕ КРОШКИ, НЕ ТОПЧИ НОГАМИ, ПИЩУ ЛЮДСКУЮ, — УВАЖАЙ ЛОМОТЬ ВСЯКОГО ХЛЕБА,— ХЛЕБОМ ЖИВ НА ЗЕМЛЕ ЧЕЛОВЕК. И НЕ НАДО НАМ, ЛЮДЯМ, К ХЛЕБУ ОТНОСИТЬСЯ ПРЕЗРИТЕЛЬНО, ЧВАННО: НИ К ПРОСТОМУ, НИ К ПРОСЯНОМУ, НИ К ПШЕНИЧНОМУ, НИ К РЖАНОМУ.

В ДОМЕ БАБУШКИ МОЕЙ ПЕЧКА РУССКАЯ — МЕДВЕДИЦЕЙ, С ЯРКО-КРАСНОЙ ДУШОЙ — ПОМОГАЕТ ЛЮДЯМ ЖИТЬ: ХЛЕБЫ ПЕЧЬ, ДА ЩИ ВАРИТЬ, ДА ЗА ПЕЧКОЙ И НА ПЕЧКЕ СКАЗКИ МИЛЫЕ ТАИТЬ.

И ЕЛИ НЕДВИЖНЫ, И НЕБО НЕДВИЖНО, И СНЕГ НА ДЕРЕВЬЯХ ЛЕЖИТ НЕПОДВИЖНО. И ТОЛЬКО ЗМЕИТСЯ ЗАСНЕЖЕННЫЙ ВОЗДУХ СТРУЕНЬЕМ СНЕЖИНОК С ВЫСОТ НА ПОДНОЖЬЕ.

И ГУСТО СНЕГ ЛЕТЕЛ ИЗ ТУЧ. И ВДРУГ ЗАРИ БАГРОВЫЙ ЛУЧ ПОВЕРХНОСТЬ МГЛИСТУЮ ЗАДЕЛ — СУГРОБ В ТИШИ ЗАРОЗОВЕЛ, СТАРИННЫМ СЕРЕБРОМ ОТЯЖЕЛЕЛИ НА БУРЫХ БРЕВНАХ ШАПКИ КРЫШ, И НЕБЕСА, КАК ВАСИЛЬКИ, ВДРУГ СИНИМ ЦВЕТОМ ЗАЦВЕЛИ, И МОЩНЫЕ СТВОЛЫ ВЗДЫМАЛИСЬ ИЗ СНЕГОВ, ПРОНЗАЯ ПРУТЬЯМИ СУЧКОВ ОПЛЫВ СИЯЮЩИХ СОСУЛЕК. И ВОСХИЩЕННЫЙ ВЗОР МОЙ ЛИКОВАЛ, И УДИВЛЕНИЙ ДИВНЫЙ ТРЕПЕТ ЧУТЬ-ЧУТЬ ПОКАЛЫВАЛ ВИСКИ,— И ПЛАКАТЬ МОЖНО, И ПИСАТЬ СТИХИ.

ВОН КРЕСТИКИ СОРОЧЬИХ ЛАП, КАК ВЫШИВКИ ДЕВИЧЬИ НА ХОЛСТАХ.

И ПРЕДО МНОЙ ПРЕДСТАЛ НАРОД, РОЖДЕННЫЙ В ЯРОСТИ МЕТЕЛЕЙ И ОТ МЛАДЕНЧЕСКИХ МГНОВЕНИЙ И ДО БЕЛЕЮЩИХ СЕДИН ЖИВУЩИЙ ЧУТКОЙ КРАСОТОЮ.

ХРАНИТЕ РОДИНУ МОЮ! ЕЕ БЕРЕЗ НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, ЕЕ СНЕГОВ НЕ ПОКИДАЙТЕ.

А ЗЕМЛЯ НАША ПРЕКРАСНА. И, МОЖЕТ БЫТЬ, ОДИНОКА СРЕДИ ПЛАМЕННЫХ СОЛНЦ И КАМЕННО-ГОЛЫХ ПЛАНЕТ. И ВЕРОЯТНЕЙ ВСЕГО, ЧТО САМИ МЫ — ЕЩЕ НЕ ВЫРОСШИЕ БОГИ, ЖИВУЩИЕ ПОД ВОЗДУХОМ ЦЕЛЕБНЫМ НА НАШЕЙ ЗЕЛЕНОЙ И СОЧНОЙ ЗЕМЛЕ.

НЕТ! ЗЕРКАЛО НЕ ЛЬСТЕЦ, ПРАВДИВЕЕ ПОКЛОННИКОВ ОНО. МОЙ МИЛЫЙ, МОЙ ДОМАШНИЙ ДРУГ, Я СКОРО ПОДОЙДУ К ТЕБЕ, И ТЫ НЕ УЛЫБАЯСЬ ОТРАЗИШЬ СЕДУЮ ГОЛОВУ МОЮ.

Я никогда не забуду про Ксюшу,

похожую на простушку,

с глазами косившими, рябоватую,

в чем виноватую?

в том, что была рябовата, косила

и некрасивые платья носила.

Что ей от нас было, собственно, надо?

да чтоб стихи хоть немножко печатали,

и чтобы приняли Ксюшу в писатели.

Мы лимонада ей, в общем, давали,

ну а вот доброй улыбки -

даже давали ей малые прибыли,

только в писатели Ксюшу не приняли,

ибо блюстители наши моральные

нормальные до отвращения,

ненормальные от рождения.

Вам ли понять, что, исполнена мужества,

Ксюша была беременна музыкой?

Так и в гробу наша Ксюша лежала.

На животе она руки держала,

будто она охраняла негромко

в нем находящегося ребенка.

Ну а вот вы-то, чем вы беременны?

Что вы кичитесь вашей бесплотностью,

Вам не простится

за бедную Ксюшу.

за Ксюшину душу.

ИЗБРАННЫЕ БЕЗ БРОНИ

Памяти Ксении Некрасовой

Избранные - без брони. Осыпаемые бранью, пробираются они сквозь уверенность баранью.

Без кольчуги, без щита - сквозь враньёисповеданья. Беззащитная тщета раненного дарованьем.

Защищенные от ран собираются в собранья сочинений, граждан, стран - дрянь сегодня многогранней.

Их собор - как броневоз, воз утрОенных стараний.

Только избранные - сквозь сито их соборований.

С БЛАГОДАРНОСТЬЮ ЗА ВНИМАНИЕ К ЧИТАЛЬНОМУ ЗАЛУ И С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ - Имануил