автореферат диссертации по филологии, специальность ВАК РФ 10.01.01 диссертация на тему: Становление и развитие жанра романа в русской литературе 70-80-х годов XVIII века
Полный текст автореферата диссертации по теме "Становление и развитие жанра романа в русской литературе 70-80-х годов XVIII века"
На правах рукописи
ДЗЮБА Елена Марковна
СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ЖАНРА РОМАНА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 70-80-Х ГОДОВ XVIII ВЕКА (мпфогенный роман в творчестве М.Д. Чулкова, М. И. Попова, В.А. Левшнна)
Специальность 10.01.01 - русская литература
диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук
Работа выполнена на кафедре русской литературы филологического факультета Нижегородского государственного педагогического университета
официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор
Травников Сергей Николаевич
доктор филологических наук, профессор Смирнов Александр Андреевич
доктор филологических наук, профессор Скибин Сергей Михайлович
ведущая организация-Институт мировой литературы им А. М. Горького РАН
Защита состоится ¿Г" >^/4^^-2007 г. в $часов на заседании диссертационного совета Д 212.154.02 при Московском педагогическом государственном университете по адресу: 119992, Москва, ул. Малая Пироговская, д.1, ауд.№ 304.
С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского педагогического государственного университета по адресу: 119992, Москва, ул. Малая Пироговская, д.1.
Автореферат разослан «М мУу^с4а 2007 года
Ученый секретарь Диссертационного совета
Общая характеристика работы
В современной литературоведческой и историко-литературной науке интерес к феномену русского романа XVIII века усилился и поддерживается на протяжении 8090-х годов XX века и начала XXI века.
Русская проза XVIII столетия достаточно подробно исследовалась учеными с точки зрения смены художественно-эстетических систем (литературных направлений) в работах И.З. Сермана, В. И. Федорова, С. Е. Павлович, А. А. Смирнова, А. С. Демина, А. С. Курилова, Е. II. Лебедева, 10. В. Троицкого и др.
Новый концептуальный подход к проблемам развития прозы, завершающей эпоху Просвещения, представлен в работе В. И. Коровина «Поэт и мудрец» (М., 1996), одна из глав которой посвящена анализу жанрового своеобразия повести в творчестве И. А. Крылова 90-х годов XVIII века. Новизной подходов отличалась и монография Р. Лахманн «Демонтаж красноречия. Риторическая традиция и понятие поэтического» (R.Lachmann. Die Zerstôrung der schônen Rede. Rhetorische Tradition und Konzepte. -Mûnchen, 1994), которая появилась в русском переводе только в 2001 году.
Особый интерес к жанровому составу прозы возникает в исследованиях 60-70-х годов XX века. В диссертационных работах В. П. Степанова «М. Д. Чулков и русская проза 1760-1770-х гг.» (1972), Л. А. Козыро «Русская нравоописательная проза последней трети XVIII века: вопросы характерологии» (1975), В.П. Царевой «Становление романа в русской литературе 60-90-х гг. XVIII века» (1978); в статьях Л. И. Резниченко, Е. Н. Степанюк, Л. Н. Нарышкиной, посвященных творчеству Ф. А. Эмина, Н. Ф. Эмина и M. М. Хераскова, предметом анализа стали характерология, актуальная проблематика русского романа XVIII века.
В статье «Пересмешник» М.Д. Чулкова как пародия на роман» (1980) В. П. Царева рассмотрела сборник как цикл сочинений с единой авторской установкой на создание пародийного текста. Такое толкование сборника Чулкова позволило исследователям задуматься об экспериментальной природе «Пересмешника» и обнаружить в нем черты нового нарождающегося романа.
Систематизация знаний о русском оригинальном романе впервые была осуществлена в монографическом исследовании «Русский и западноевропейский классицизм. Проза» (1982) А. А. Смирновым, А. С. Куриловым, Е. Н. Лебедевым, В. И. Сахаровым, В. Ю. Троицким и др. в рамках единого концептуального подхода.
Следующим шагом на пути исследования русской прозы стал сборник статей под редакцией Э.Малэк «Русская проза эпохи Просвещения. Новые открытия и интерпретации» (1996), изданный в Лодзи и явившийся фактически коллективным исследованием русской прозы XVIII века.
Значительный вклад в изучение истории русского романа XVIII века вносят работы О.Л.Калашниковой «Становление русского реально-бытового романа XVIII века» (1986) и «Жанровые разновидности русского романа 1760-1770-х годов» (1988). Размышления автора о двуплановой, конгломеративной природе русского романа, приводимые исследователем доказательства барочности художественной миромодели романа М.Д. Чулкова помогли отечественным литературоведам по-новому взглянуть на процессы формирования оригинального облика жанра в России, его типологию, обнаружить не только демонстрируемую Чулковым, но и скрытую в структуре текста оппозиционность.
На протяжении последних двух десятилетий отечественные литературоведы пытались дифференцировать жанр романа XV1H столетия от жанра повести, наметить при-
знаки типологии и жанровые границы (О.Л. Калашникова «Русская повесть первой половины XVIII века», 1989 и «Русский роман 1760-1770^годов XVIII века», 1991; Е. К. Ромодановская «Русская литература на пороге нового времени: пути формирования новой беллетристики переходного периода»Д996). Однако парадоксальность развития романа и повести, их генетическое сближение и перетекание из одной формы в другую заставляют продолжить кропотливую аналитическую работу, которая позволит выявить все факты дифференциации романа и повести.
Наиболее актуальным материалом для литературоведческих исследований эпического наследия XVIII века в последние десятилетия по-прежнему остается жанр романа.
В докторской диссертации Т, Е. Автухович «Русский роман XVIII века и риторика: взаимодействие в период формирования жанра (1760-1770)» (1998) была выявлена специфика романного универсума и парадоксальность существования романа как неканонического жанра в русской эпической традиции XVIII века, проанализированы существенные признаки нормативно-риторической модели русского романа XVIII века.
Методология анализа текстов нормативной эпохи развития литературы, с позиций риторического конструирования образа, представленная в исследованиях Т. Е. Автухович, типологически близка работам Л. И. Сафроновой, С.С. Аверинцева, А. В. Михайлова, Р.Лахманн. Вслед за названными авторами Т. Е. Автухович подчеркнула, что «роль риторики в период рефлективного традиционализма была всеобъемлющей», ¿она являлась по сути дела единственным художественным кодом, регламентирующим способы рационалистической репрезентации идеи в разных искусствах»1.
Наиболее важным для исследователей романной прозы столетия оказался период трансформации эстетических представлений, период смены культурных и собственно литературных кодов, период «смены языка культуры»2 - 60-70-е годы XVIII века. Именно в это время начинается литературное творчество Ф. А. Эмина, М. Д. Чулкова, М. И. Попова - литераторов новой волны, предложивших иной взгляд на художественные установки текста, его цель и задачи. Современные зарубежные исследователи видят в творчестве названных авторов некоторые элементы революционной эстетической программы3, предпосылки для которой назрели, но результаты сказались позже и подготовили закономерный итог - появление сентименталистской эстетики и пред-ромаптических веяний4.
Объектом исследования в диссертационной работе стала группа текстов, принадлежащих писателям последней трети XVIII века: «Славенские сказки» и «Сказка о рождении тафтяной мушки», вошедшие в сборник М.Д. Чулкова «Пересмешник, или Славенские сказки» (1766-1768), роман М.Д. Чулкова «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины» (1770); «Славенские сказки, или Приключения сла-венских князей» (1770-1771) М. И. Попова, «Русские сказки» (1780 - 1783) В. А. Левшина. Указанные тексты рассматриваются в работе как репрезентирующие особую разновидность русского романа 70-80-х годов XVIII века.
1 Автухович Т. Е. Риторическое начало в стихотворной трагедии XVIII века// Русская стихотворная драма XVIII- начала XIX века: Межв. сб. науч. тр. - Самара, 1996. - С. 10-18.
г Михайлов А. В. Обратный перевод// Языки русской культуры. - М., 2000. - С.21.
3 G. Sitran. M.D. cïulkov. Une bourgeoisie in demi-assumé // Revue des Etudes Slaves. - Paris, LIV/3, 1982. - C.419- 435; Цит. по ст.: Варда А. Антдледякгщия как форма литературной полемики// Русская проза эпохи Просвещения. Новые открытая и
Ц(1Т£нгретации. - Лодзь, 1996. - С.134.
4 См.: Троицкий В.Ю. Предромаптические веяния// Русский и западноевропейский классицизм. Проза. -М., 1092. - С.301 -320; Вацуро В.Э. Готичесхий роман В России. -М., 2002. - С,228-230.
В литературоведении можно условно выделить два направления исследования творчества Чулкова, Попова и Левшина. Первое из шгх связано с культурно-историческим аспектом анализа и отличает работы начала XX века, исследования классического советского литературоведения: труды Е. Мечниковой, работы В. С. Нечаевой, В. Б. Шкловского, П. А. Орлова, Н.Л. Степанова и др.
Вектор поиска оппозиционных классицизму эстетических установок, определенный литературоведением начала века, оказался верным, однако реалистические тенденции были не единственными в творчестве писателей новой волны. Многообразие творческих подходов и формирование оригинального направления зафиксированы исследованиями В. И. Федорова, В.Ю. Троицкого, В. Э. Вацуро, О.Л. Калашниковой.
«Русские сказки» В. Л. Левшина становятся предметом изучения в современных исследованиях особого рода. Литературоведение обращается к анализу влияния идей и образной системы масонства XVIII века на сочинениях писателей-современников: работы В. И. Сахарова, Л. В. Омелько, коллективная монография «Масонство и русская литература XVIII - начала XIX вв.» (2000).
Все исследования специфики эпических жанров, появившихся в конце 60- 80-е годы XVIII века, так или иначе связаны с единой тенденцией: доказать, что они стремятся к выходу за рамки классицистической нормативности, ориентированы на законы иной поэтики - барочной, предромантической, готической, «масонской». Продолжение исследования творчества Чулкова, Попова, Эмина, Левшина в отечественном литературоведении свидетельствует о том, что разнонаправленные векторы поэтоло-гического анализа требуют корректировки, а последнее слово в оценке специфической жанровой ситуации, которая сложилась в литературном процессе последней трети XVIII века, еще не сказано.
Второе направление в исследовании текстов сочинений Чулкова, Попова и Левшина актуализировалось в начале 90-х годов XX столетия. Сборник Чулкова «Пересмешник» снова оказался в центре внимания литературоведов.
В 60-80-е годы XX века исследователи разрешали проблему жанровой принадлежности сборника Чулкова, исходя из поиска аргументов для определения характеристик цикла (сборник - аналог западноевропейских новеллистических циклов - В. П. Царева) или романа (О.Л. Калашникова). В современных работах «Славенскис сказки» из сборника «Пересмешник» и «Русские сказки» В. А. Левшина стали оцениваться как ранние образцы литературной сказки или тексты, тяготеющие к образованию жанра литературной сказки в русской литературе XVIII века (О. К. Герлован, О. И. Киреева, О. Воеводина). У этой исследовательской тенденции есть своя история и авторитетная доказательная база, представленная ранней работой И. П. Лупановой «Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века» (1959). Так, О. Воеводина считает, что сменяющиеся, как и в «Пересмешнике»Чулкова, жанровые традиции, образуют в тексте Левшина «особый мир - мир литературной сказки»1.
В то же время в отечественном литературоведении существует достаточно устойчивая традиция оценки «сказок» Чулкова и Левшина как сочинений с признаками жанра романа. Ю. М. Лотман, В. Ю. Троицкий, Е. Н. Лебедев, С. Е. Шаталов, О. Л. Калашникова, К.Е. Корепова, в целом расценивали эти жанровые образования, на-
1 Воеводина О. О жанровой структуре «Русских сказок» В. А. Левшина// Русская проза эпохи Просвещения. Новые открытия и интерпретации. - Лодзь, 1996. - С.100. См. также: Киреева О. И. Становление русской литературной сказки (второй половины XVIII - первой половины XIX века): Автореф. дис. . канд. филол. наук. - СПб., 1995.-26 е.; Герлован О, К, Русская литературная сказка XVIII - первой половины XIX века (Понятие. Истоки. Типология): Автореф. дис. канд. филол. наук. - М., 1996. - С.26.
званные Чулковым и Левшиным «сказками», как жанр с романной доминантой; «фолыслорно-рьщарский роман»1; «тип сложной, .механически скрепленной сюжетной конструкции», характерной для рыцарского романа2.
Мы присоединяемся к тем исследователям, которые оценивают «сказки» Чулкова и Левшина и «древности» Попова как сочинения с чертами жанра романа или как роман. Разумеется, в названных текстах еще нельзя обнаружить свойств классического романа. Однако уже можно назвать ряд жанровых характеристик, которые прочно связаны с романной тенденцией и присущи «Славенским сказкам» Чулкова, «Славен-ским древностям» Попова и «Русским сказкам» Левшина.
1. Роман, представленный творчеством Чулкова, Попова и Левшина, возникает в недрах уже существующего в русской литературе аз-романа, «предтечи классического романа XVIII века», герой которого осмысливался одновременно и как автор рассказа о собственных приключениях, свидетель жизненных ситуаций, участник любовных приключений3. Такими характеристиками был наделен роман М.Д. Чулкова «Пригожая повариха». Безусловно, приключения многих русских богатырей и князей из сочинений Чулкова, Попова и Левшина также проходят под знаком поиска возлюбленной, встречи с незнакомкой, утверждения статуса героя при помощи героини. Однако структура сюжета, опирающегося на любовную историю, не исчерпывает собой особенностей названных текстов и их генетики.
2. Отечественный аз-роман представлял собой синтез различных структурно-содержательных тенденций, в том числе, идущих от разных ментальных типов романной организации. По замечанию Ю.М. Лотмана, высказанному им в работе «Сюжетное пространство русского романа XIX столетия», литературе каждой страны свойственны свои историко-эпохальные и национальные типы организации романа. В этой системе координат русский роман XIX века соотносится с мифом (с его циклической структурой и открытым финалом), а европейский роман XIX века - с сюжетной архетипической схемой сказки, нацеленной на позитивное завершение (возвращение героя).
Жанровая специфика русского романа XVIII века во многом соотносится с европейской моделью жанра, то есть ориентируется на алгоритм сказки. Подтверждением этой мысли служит и определение жанра западноевропейского романа в период его становления, которое дал Е. М. Мелетинский. Роман предстает вымышленным художественным повествованием, не претендующим на историческую и мифологическую закономерность. «Фольклорным эквивалентом романа является сказка - жанр, а точнее группа малых жанров, участвовавших в формировании романа, а затем, в свою очередь, испытавших его влияние»4. Таким образом, испытания и приключения героев, занимающие автора романов, в том числе Чулкова, Попова и Левшина, безусловно, генетически связаны со сказкой.
3. Но роман как жанр не только вытекает из архаических эпических форм литературы, но и преодолевает устойчивую архаическую традицию. Как жанр формирующийся, он допускает разнородность тем, нитей, мотивов; его композиция может быть свободной, а средства художественной образности, воссоздающие окружающий мир,
1 Лотман Ю. М. «Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII - начала XIX века/ Лотман Ю. М.//0 русской литературе. Ст. и исследования (1958-1993). - СПб, 1997. - С.41.
2 КореповаК. Е. У самых истоков// Лекарство от задумчивости. Русские сказки в изданиях 80-х г. 18 века. - СПб., 2001.-С.7.
3 Билинкис М. Я. Русская проза XVIII века. Документальные жанры. Повесть. Роман - СПб., 1995. - С. 85.
4 Мелетинский Е. М. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. - М., 1986. - С. 124.
самыми различными1. Именно такой жанровый облик приобретали «Сказки» Чулкова и Левшина и «Славенские древности» Попова. Объединенные общим авторским замыслом истории русских князей, богатырей и противостоящих им темных сил складывались в длинную цепочку эпизодов, воссоздавая для читателей вымышленную авторами панораму жизни и дух далекой исторической эпохи.
Русский роман Чулкова, Попова и Левшшта возникал из цикла и определялся экстенсивным типом повествования, единым типом героя и устойчивой системой персонажей в целом, а также топосами дороги (путешествия), неожиданной смены событий, встречи с чудесным. Таким образом он демонстрировал единство с общелитературными моментами развития жанра и, с позиции обозначенных свойств, - свою связь с такими разновидностями западноевропейского романа, как волшебно-рыцарский и авантюрный роман.
4. Наряду с классическими чертами волшебно-рыцарского и авантюрного романов русский роман в сочинениях Чулкова, Попова и Левшина обладал жанровыми характеристиками, свойственными литературе 70-х годов XVIII века:
- сочинения Чулкова, Попова и Левшшта с их исторической проблематикой и мифо-поэтической образностью могли до некоторой степени заполнить лакуну, образовавшуюся в русской литературе в связи с неразработанностью жанра героической поэмы («прислониться» к авторитетному в парадигме классицистических жанров образцу);
- в то же время стремление к травестии и пародии как активное начало романов Чулкова, Попова и Левшина сближало их с поэмой-бурлеском, получившей в русской литературе XVIII века наибольшее развитие. Определенное родство сочинений Чулкова с этим жанром возникает еще и потому, что сам писатель был автором бурлескных поэм и публиковал их в собственном журнале.
Таким образом, в текстах Чулкова, Попова и Левшина возникает достаточно непростая жанровая структура, которая обнаруживает связь между героической поэмой и поэмой бурлеском, а также традициями самого жанра романа - обновляться, травестируя старую образную систему.
Травестия как дух жанра романа была инициирована авторским присутствием в тексте сочинения. В романах Чулкова, Попова и Левшина автор как особый персонаж текста или близкий к автору рассказчик мог ¿фываться под маской «скомороха», плута, собирателя фольклора (Чулков), историка (Левшин), литератора (Попов). Особая роль такого героя в текстах Чулкова, Попова и Левшина состоит не только в том, чтобы запустить механизм травестии, но и надстроить над ним здание собственного текста - особой жанровой разновидности романа.
Целью диссертационного исследования является выявление в отечественном литературном процессе последней трети XVIII столетия жанровой разновидности романа условно определяемого нами как «мифогенный», или мифопорождающий2.
В диссертационном исследовании высказывается предположение и приводятся доказательства тому, чго «Славенские сказки», «Сказка о рождении тафтяной мушки» из сборника М.Д. Чулкова «Пересмешник», «Славенские древности, или Приключе-
1 Powiesó (novel, roman)// S.Sierotwiñski. Siowilik terminów Iiterackich. - Wrozlaw, 1966, без пагинации. Осмысление текста словарной статьи С. Серотвинского дано в соотнесении с переводом Н.Д Тамарченко //Теоретическая поэтика Хрестоматия - практикум. -M.s 2004. - С.321.
2 Мы считаем определения мифогенный и мифопст рождающий синонимичными, имея а виду общее для них значение «создающий», «рождающий». См. словарное толкование слова и части слова: ГЕН - нем. <gen.> - греч. <Genos> - род, происхождение. Материальный носитель наследственности, обеспечивающий преемственность в поколении того или иного организма, способный к воспроизведению; ГЕН - греч. <Genes> - рождающий, рожденный. Вторая составная часть сложных слов, обозначающая «связанный» с происхождением (часто соответствует русскому «. род»)// Крысин Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. - М., 2005. - С. 187.
ния славенских князей» М. И. Попова и «Русские сказки» В. А. Левшина образуют особую жанровую разновидность романа в литературном процессе 70-80-х годов XVIII века и сознательно ориентированы па мифопорожденис. В работу вводится определение мифогенный роман, которое является необходимой для характеристики данной жанровой разновидности (текстов Чулкова, Попова, Левшина) теоретико-литературной дефиницией1.
Сочинения Чулкова, Попова и Левшина, названные выше, представляют специфические процессы становления русской литературы XVIII века, которые в значительной степени предшествуют оригинальному развитию литературного процесса XIX века. Художественный вымысел в этих произведениях помогает специфически осмыслить роль, место и значение России в европейской истории, принять участие в обсуждении идеи первенства/ученичества, особенно актуальной для отечественной исторической науки и обществешюй жизни России XVIII века. В указанных сочинениях в качестве формы подачи материала (идей, современных авторам историософских концепций) авторы избирают обращение к историческому источнику, легенде, архе-типическому образу (М.Д. Чулков, М. И. Попов), образной системе былины (В. А. Левшин) или сказки.
Особый статус художественному миру этих сочинений придает фольклорная образная система (отвечает за динамику действия - развитие сюжета) и образы славянской языческой мифологии, возникающие как в самом тексте сочинений (выполняют, например, роль образа-детали), так и в виде авторского комментария (обильные подстрочные сноски, воспринимаемые и автором и читателями как продолжение словарной работы сочинителей).
Актуальность проведенного исследования сочинений М.Д. Чулкова, М. И. Попова и В. А. Левшина в аспекте выявления признаков особой разновидности русского романа 70-80-х годов XVIII века - романа мифопорождающего, мифогенного подтверждается исследовательской деятельностью, близкой нам по целевым установкам, в других областях гуманитарного знания последнего десятилетия. Научные исследования в области философии, социологии, культурологии, этнолингвистики, методологии филологического анализа подтверждают необходимость и важность оценки роли в отечественном литературном процессе писателей новой демократической волны М.Д. Чулкова, М. И: Попова, В. А. Левшина. В работах Т. В. Артемьевой, С. О. Шмидта, Эллис К. Виртшафтер, В. Я. Гросула, 0. А. Лавреновой центральной проблемой исследования стало формирование и осмысление идеи национального самосознания, как в плане мировидения, так и в историософском ее аспекте2. Материалом для обсуждения и оценки форм проявления русского национального самосознания в работах названных исследователей являются источники по русской литературе XVIII столетия (сочинения Д. И. Фонвизина, Г. Р. Державина, В. А. Левшина, П. А. Пла-вильщикова, Н. М. Карамзина).
1 Терминологическое словосочетание мифогенный роман в тексте работы возникло благодаря исследованиям Ю. М. Лот-мана. В совместной с 3. Г. Минц статье «Литература и мифологи«» (1981) ученый заметил: «В истории развития науки литература противостоит мифологии. Например, в эпоху рационализма «миф» приравнивается к невежеству, хотя именно европейский XVIII век оказывается исключительно мифогениой зоной»//Лотман Ю. М., Минц З.Г. Литература и мифология/Пруды по знаковым системам XIII. - Тарту, 1981 (Уч. зап. Тартуского гос. ун-та; вып. 546). - С.36-37.
2 Артемьева Т, В. История метафизики в России XVIII века. - СПб., 1996; она же. От славного прошлого к светлому будущему. Философия истории и утопии в России эпохи Просвещения. - СПб., 2005; Шмидт С.О. Общественное самосознание российского благородного сословия XVII - первая треть XIX века. - М., 2002; Эллис К. Виртшафтер. Социальные структуры в Российской империи - М., 2002; Гросул В. Я. Русское общество XVIII - XIX веков. Традиции и новации. - М., 2003; Лавренова О. А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII - начала XX вв. (геокультурный аспект). - M., 199S.
Общественные и философские проблемы, волновавшие русское общество, находили свое выражение в трактатах, публицистических выступлениях, непосредственно в художественных текстах, сочинениях А. П. Сумарокова, В. А. Левшина, Д. И. Фонвизина и др. Художественное произведение становилось источником для философского исследования архетипических форм мышления, проблем «смысла жизни и самоидентификации» (Т. В. Артемьева).
Мифогенный роман, возникший в творчестве Чулкова, Попова и Левшина, ориентирован по преимуществу на национальные архетипы, влиявшие на формирование сознания русского общества XVIII века.
Методология литературоведческого подхода к анализу историософских концепций русских писателей XVIII века представлена в недавнем значительном исследовании Ю. В. Стенника «Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-исторической мысли XVIII - начала XIX века» (СПб., 2004). Собственно историческую и философскую концепцшо общественного развития автор сопоставляет с художественным вымыслом и образом, сложившимся в сознании писателя из множества фактов и частностей. Автор работы подвергает анализу историософские концепции Ф.А. Эмина, А.Н. Радищева, Н. М. Карамзина.
Специфическое осмысление истории и национального мироощущения, представ-летюе в произведениях Чулкова, Попова и Левшина, на историософский статус изначально не претендовало, но само стремление к изображению в той или иной степени достоверности исторического материала, «славенских древностей» у писателей новой волны имело несомненное значение для развития литературного процесса последней трети XVIII столетия. Неофициальная версия, своего рода «народная история», осмысленная в образной системе авторского сознания и национальной мифопо-этшш, определила черты мифопорождагощего типа художественного произведения, ориентированного в данном случае на жанр романа.
В этом смысле творчество М.Д. Чулкова, М. И. Попова и В. А. Левшина опиралось на мощную национально-государственную традицию всеобщего мифотворчества XVIII столетия. В культурной и политической жизни страны бытовали и создавались мифы о Петре I и Екатерине II, о русских писателях Ломоносове и Сумарокове. Собственно русские мифы конкурировали с «мифом французским», а «французский язык стал «сакральным языком послепетровского мира» (Т. В. Артемьева). Эта особенность русской жизни XVIII столетия нашла отражение в литературе и была замечена в работах Ю. М. Лотмана, М. Я. Билинкис, К. Осповата, И. Рейфман, чьи размышления связаны с фигурой М. В.Ломоносова и его ролью в русском литературном процессе.
Мифотворчество и мифопорождение в литературе XVIII столетия имеет отличительные особенности. В данном исследовании обозначены необходимые для достижения цели работы соотношения между понятиями мпф - мифоиоэтика- мифоген-ное сочинение.
Исследование феномена мифа имеет в истории литературоведческой науки давние авторитетные методологические традиции.
Представление о мифе формировалось в трудах ученых различных методологических школ и направлений: в исследованиях А.Н. Афанасьева и Ф.И. Буслаева, А. Н. Веселовского, А. А. Потебни, М. И. Стеблин-Каменского, А. Ф. Лосева, К.Г. Юнга.
Мифопоэтический контекст исследования отличает труды В. Я. Проппа, Б.Н.Путилова, Ю. М. Лотмана, Е. М. Мелетинского, В. Н. Топорова.
В современном литературоведении сам феномен мифа получает достаточно широкое толкование. В то же время исследователи достаточно часто обращаются к тем художественным произведениям, которые, по выражению А. С. Козлова, «ни по типу авторства, ни по типу сообщения и характеру восприятия читателем, ни по своей функции» с мифом не соотносятся, а «представляют собой не более чем мифоцентри-ческое или мифопоэтическое произведение»1.
В романах Чулкова, Попова и Левшина мифогенная, мифопорождающая структура образа является производной от мифопоэтической образности. Используя ее арсенал, авторы переосмысливают архаическую образную систему и известный им исторический материал, встраивая эти два образных ряда в контекст собственного сочинения -романной формы. Сохраняется только внешняя оболочка приемов мифопоэтического арсенала, при этом приемы, формулы мифопоэтической образности теряют свое прямое назначение и начинают играть роль своеобразного мостика между двумя мирами: историческим или «баснословным» прошлым и настоящим, к которому принадлежит автор.
В определении природы романного творчества Чулкова, Попова и Левшина диссертационное исследование опирается на позицию В.Ю. Проскуриной, обозначенную в недавней монографии исследователя «Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екатерины II» (2006). Таким образом, процесс мифогюрождения в эпоху, далекую от мифологических времен, связан с ментальным механизмом психической (ар-хетипическая образность) и мыслительной деятельности (порождение метафор), результаты которой в определенную культурно-историческую эпоху выражаются в определенных образных моделях2.
Научная повпзна диссертационного исследования определяется
1) выявлением признаков особой разновидности мнфогепного романа, складывавшегося в сочинениях М.Д. Чулкова, М. И. Попова и В. А, Левшина;
2) расширением спектра видовых характеристик романа в русской литературе 7080-х годов XVIII столетия и выявлением сложной жанровой генетики данной разновидности романа; выявлением признаков прообраза жанровой ситуации «порог романа» [В. Н. Топоров];
3) обозначением специфической разновидности художествешюго сознания, возникшей в завершающий период отечественного традиционализма и определяемой в работе как мифопорождающая.
Основные положения, выносимые на защиту.
1. Русская литература последней трети XVIII века активно осмысливает и воплощает в систему художественных образов ряд национальных идей - архетипов национального развития (идея первенства и ее оппозиция идее ученичества; идея вечного обновления; самопознания и государственной идентификации), что, в свою очередь, влияет на формирование одной из доминант литературного процесса - мифотворчества русского писателя XVIII века.
2. Активизация внимания к историческим фактам и публикации документальных материалов русского Средневековья в 60-70-е годы XVIII века сопровождается появлением произведений, реанимирующих образ славяно-русской древности, делающих исторический и мифопоэтический материал объектом художествешюго осмысления.
1 Козлов А. С. Миф//Современное зарубежное литературоведение. Энциклопедический справочник. - М., 1999. - С.222.
2 Проскурина В. Ю. Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екатерины II. - М., 2006, - С.8,
3. Обращение к новым возможностям художественного образа (активизация вымысла), которое начинается в творчестве М.Д. Чулкова, невозможно без осмысления предшествующей традиции. Новые взаимоотношения М.Д. Чулкова с константами литературного процесса приводят к формированию в его творчестве элементов кошрклассицистической поэтики и возникновению концепции нового Автора.
4. В 70-80-е годы XVIII столетия М.Д. Чулкову, М. И. Попову и В. А. Левши-ну первым из писателей, работающих в эпических жанрах русской литературы, удается соединить в авторском повествовании о древних временах славено-русского прошлого мифопоэтическую образную систему с точкой зрения просвещенного авторского сознания; предпринять попытку объединения исторического (факты, гипотезы, историософские концепции) и мифологического (словарная работа, реставрация Пантеона славянских богов)материала с целью создания (генерирования, порождения) в тексте произведения писательского мифа о России.
5. Мифопорождение становится одним из репрезентативных свойств творчества М.Д. Чулкова от сборника «Пересмешник» до романа «Пригожая повариха».
6. Возникновение в творчестве М. И. Попова и В. А. Левшина типологически близких сочинениям М.Д. Чулкова жанровых образований («Славенские древности, или Приключения славенских князей» М. И. Попова и «Русские сказки» В. А. Левшина) позволяет говорить о формировании мифопорождающей разновидности художественного сознания в литературе 70-80-х годов XVIII века.
7. Творчество М.Д. Чулкова, М. И. Попова и В. А. Левшина создают условия для пересмотра и корректировки представления о внутрижанровой типологии русского романа XVIII века:
а) возникновение прообраза жанровой ситуации «порог романа» к 70-80 -м годам XVIII века; качественная трансформация представления об отечественном «аз-рома/ге^М. Я. Билинкис);
б) специфическое положение эпического жанрового образования, представленного текстами Чулкова, Попова и Левшина; жанровые лакуны отечественного литературного процесса XVIII столетия и их заполнение романами Чулкова, Попова и Левшина (героическая поэма - поэма-бурлеск - роман со славянской проблематикой); трансформация и травестия образной системы как доминанта процесса становления романа;
в) развитие концепции нового облика автора: от Автора-скомороха (Чул-ков), к литератору, создающему мир вымышленных форм (Попов) и автору-историку, собирателю древностей (Левшин);
г) как результат специфического положения жанра в типологической системе русского романа XVIII века возникновение особой разновидности жанра в литературном процессе последней трети XVIII века - мифогепного романа.
Методология диссертационного исследования обусловлена поставленными в нем целью и задачами и основана на анализе литературного процесса и его составляющих с точки зрения современного категориального аппарата исторической (С. С. Аверинцев, А. В. Михайлов, М.Л. Гаспаров, П. А. Гринцер; С.Н. Бройтман) и теоретической ( Н.Д. Тамарченко, В. И. Тюпа) поэтики. Использование репрезентативных категорий исторической поэтики и самого принципа описания литературного процесса через представление о сменяющих друг друга типах художественного сознания позволяет соотнести объект исследования с общими закономерностями развития русской литературы XVIII века (тип художественного сознания/парадигма художествен-
ности/субпарадигмальные отношения). В то же время такой подход дает возможность выявить специфические особенности предмета исследования - романов Чулкова, Попова, Левшина: обозначить разновидности типа художественного сознания и как следствие представить художественное сознание ряда авторов 70-80-х годов XVIII века как мифопорождающее.
Теоретической основой работы послужили также труды Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, В. М. Живова, В. Я. Проппа, Е. М. Мелетинского, В. И.Коровина, В. И Федорова, Л. Нидерле.
При работе с мифоноэтической образной системой и образами славянской языческой мифологии в романах Чулкова, Попова, Левшина использовались работы Н. И. Толстого, В. Н. Топорова, Б.Н. Путилова, исследования И.П. Лупаповой, Т.В. Зуевой, Б, П. Кирдана.
Методология работы определяется также принципами культурно-исторического, сравнительно-типологического, структурного подходов, а также применением приемов рецептивной эстетики к анализу историко-литературного материала.
Теоретическая значимость диссертациоппого исследования связана с обращением к значимым для развития литературного процесса категориям: тип художественного сознания, архетипическая формула, жанр, жанровая ситуация «порог романа». Соотношение авторского художествешюго сознания и миромоделирующей конструкции жанра позволяют существенно скорректировать внутрижанровую типологию романа в русской литературе последней трети XVIII века, а также говорить о «пороговости» в романной жанровой ситуации гораздо ранее явления прозы Н. М. Карамзина и литературы начала XIX века.
Практическая значимость работы. Концепция диссертационного исследования, а также его результаты могут быть использованы для дальнейшего анализа процессов жанрообразования в истории отечественного литературного процесса конца XVIII -начала XIX столетия, для корректировки внутрижанровой типологии в период существования жанровой ситуации «порог романа»; для выявления архетипических сюжетных схем, репрезентирующих национально-культурные константы русской литературы XVIII столетия.
Значение результатов диссертационного исследования заключается также и в том, что они могут быть использованы при подготовке общих лекционных и элективных курсов по истории литературы XVIII и рубежа XIX веков, в работе со студентами и аспирантами, специализирующимися в изучении русской классики.
Апробация работы. Основные и промежуточные результаты диссертационного исследования обсуждались на кафедре русской литературы Нижегородского государственного педагогического университета и кафедре русской литературы Московского педагогического государственного университета. Результаты работы изложены в монографии, периодических изданиях, рекомендуемых ВАК РФ, статьях материалах докладов на международных, всероссийских, региональных, межвузовских научных и научно-практических конференциях в период с 1990 по 2006 годы в Москве, Пушкине (Ленинградская обл.), Нижнем Новгороде, Владимире, Благовещенске, Стерлита-маке, Самаре, на Грехневских чтениях в Нижегородском государственном университете (2001) и Пуришевских чтениях в Московском педагогическом государственном университете (2001,2002,2003).
Объем и структура работы. Структура работы определяется целью и материалом исследования. Диссертация состоит из трех глав, введения, заключения и списка литературы. Каждая из глав содержит три параграфа, третья глава исследования имеет
внутри параграфов более дробное членение на подразделы, что помогает более четко представить специфику образной системы в анализируемых романах. Объем диссертации составляет 440 страниц.
Основное содержание работы
Во Введении дается обоснование темы и материала исследования, определяется его актуальность, характеризуется цель исследования, определяется научная новизна, необходимые для анализа теоретико-литературные дефиниции (мифогенный роман, мифопорождающий тип сознания), освещаются наиболее важные этапы в исследовании феномена русского романа в творчестве Чулкова, Попова, Левшина, прослеживается общность исследовательских интересов и постановки вопросов в различных областях современного гуманитарного знания (философия, культурология, социология и др.).
В первой главе диссертации «Образ Автора в литературно-художественном сознании русского писателя второй половины XVIII века» анализируются приемы репрезентации образа автора в творчестве М.Д. Чулкова, диалог и полемические отношения писателя с литературными современниками и предшественниками, участие автора в создании элементов контрклассицистической поэтики и десакрализации представления о писательском труде. Объектом исследования в этом разделе работы стали образы повествователя и рассказчиков из сборника «Пересмешник» (17661768), тексты журналов М. Д. Чулкова «И то, и сио» (1769), «Парнасский щепетиль-ник» (1770), роман «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины» (1770), которые образуют в литературе своего времени особый «эстетический дисКУРС>> [В.И. Тюпа] и оцениваются как своеобразное эстетико-литературное единство.
Во всех сочинениях Чулкова формируется единая концепция писательского творчества, к которой каждое последующее произведение добавляет уточняющий выразительный штрих. Анализ образа Автора в творчестве Чулкова ведется с учетом современного ему историко-литературного контекста: рассматриваются процессы взаимовлияния в творчестве М.Д. Чулкова и Ф. А. Эмина, А. П. Сумарокова, В.И. Лукина, М. И.Попова.
В первом параграфе первой главы «Демифологизация литературного сознания и элементы контрклассщистической поэтики в творчестве М.Д. Чулкова» анализируются способы авторской репрезентации в сборнике «Пересмешник, или Славенские сказки», а также в текстах «Стихов на качели» и «Стихов на семик» (журнал «И то, и сио»).
Ф.А. Эмин, М.Д. Чулков, М. И. Попов, В. И, Лукин - авторы демократического толка, заявившие о себе в литературе 60-х годов XVIII века, не создали единого эстетического направления или сложившейся программы. Однако именно они пытались ввести в литературный оборот новые жанры и сделать их полноценными участниками литературного процесса XVIII столетия.
Демократическая проза, представленная сочинениями М.Д. Чулкова, Ф.А. Эмина, М. И. Попова и др. приняла участие в формировании новой «дуальной модели» русской культуры: «дихотомии «поэзия» - «проза»1.
' Лэтман Ю.М. Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция// Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. - М., 1997. - С.367.
В период становления классицизма ода, трагедия, а теоретически еще и героическая поэма мыслились как репрезентирующие классицистическую поэтику жанры, составляли своего рода фундамент жанровой системы. Поэтому по отношению к романам (переводным и оригинальным), сборникам (низовой и демократической прозы), драматургическим произведениям (комедия, драма) жанры, признанные в классицистической системе, становились величинами недискретнымн, являли собой специфический мифологический ряд текстов. Сакральный художественный смысл высоких жанров при полном совпадении плана содержания и плана выражения (божественный, идеальный монархический пафос оды, историческое деяние, лежащее в основе трагедии и поэмы) противостоял дискретности эмпирического (бытового) материала.
Десакрализация литературного классицистического пространства вела за собой смену авторитетов.
В предшествующий 60-70-м годам период на литературном Олимпе прочно утвердился М.В. Ломоносов. Мифологию имени и избранного жанра генерировала «сама по себе классицистическая теория оды»1. Остальным авторам занять свое место, ячейку в истории литературной жизни и удержаться там было весьма трудно. Подобно герою-пикаро, автор, дерзнувший заявить о себе, должен был совершать специфические литературные поступки.
Литературным поступком для М. Д. Чулкова становится издание им первых четырех частей сборника «Пересмешник, или Славенские сказки» (1766 - 1768 гг.).
Автор-неофит, каким себя представляет здесь Чулков, скрывается за несколькими масками: собственно рассказчик и собиратель историй Русак, Ладон, предпочитающий истории из славено-русского прошлого, и монах ордена святого Вавилы. Каждая из этих масок репрезентирует свойства персонажа-рассказчика, но у всех героев есть общее свойство - их низовое, демократическое происхождение. Канва повествования у героев Чулкова прочно связана с миром шумной толпы, порока, нелепицы бытия.
Уже в начальных главах «Пересмешника» можно зафиксировать элементы гротеска (сюжет о мертвеце), хотя наиболее яркое выражение они найдут только в V части сборника («Горькая участь», 1789).
Главной авторской маской среди героев-рассказчиков становится Русак. Образ Русака активно конструируется автором в тексте «Пересмешника»: не слишком удачливый писатель, простой человек, который не собирается просвещать или поучать современников. Умаление собственного значения скрывает писательскую гордость за книгу: «Будет она полезным препровождешгем скучного времени?>. Таким образом, М.Д. Чулков заявляет о следовании главной задаче и девизу своего времени, «поучать развлекая».
Однако маска рассказчика проявляет амбивалентную природу. Начинающий автор сознательно противопоставляет себя сильным мира сего. Уже в Предуведомлении Русак декларирует область своих литературных интересов: остроумие, пересмешниче-ство. В речевом портрете героя преобладает энергичное отрицание; это скрытая антитеза привычному, традиционному образу автора, ожидающему хвалы от читателя, общества («Кто ты таков есть, мне все равно»), Эпатажный почерк автора дает о себе знать в каждом из художественных заявлений рассказчика («Я не из тех людей»; «низко мое достоинство»; «маловажной человек»).
1 Осповат К. Отэ^из Ртйагшп 31ис1<Л АЕМЦЬАШ: заметки о литературном направлении Ломоносова// Русская филоло-гия.10.-Тарту, 1999 (Сб. науч. работ молод, филол).
Литературный контекст «маски» Ладона и монаха ордена святого Вавилы - тленный, неустойчивый мир - «природная здешнему свету тленность». Оба рассказчика -персонажи пикарескного плана, отсюда и типичная для пикаро и его отечественного инварианта неустойчивость сознания.
В повествовании Ладона формируется свойственный Чулкову оксюморонный тип мышления: остроумно-наивное слово становится реакцией на противоречия окружающего мира (портреты гостей и хозяев в доме полковника). Ладон-рассказчик -критик хаотичного мира, остряк, подмечающий противоречия между должным и сущим. В то же время сам герой является порождением изнаночной стороны жизни. Его образ также связан с репрезентацией нового автора, которая осуществляется при помощи введения биографического начала (предыстория жизни Ладона и травестия некоторых блоков схемы житийного жанра).
Монах дублирует собой образ умного дурака. При изображении третьей авторской маски Чулков расставляет условные знаки характеристики пикарескного персонажа: ранняя смерть родителей, абсолютная свобода героя (он никому не нужен); знакомство с разбойничьей шайкой (своеобразный идеальный топос), многочисленные изменения положения героя.
Выбор системы персонажей рассказчиков в сборнике «Пересмешник» свидетельствует о том, что Чулков конструирует специфический литературный мир, в недрах которого рождается образ нового автора - литературного маргинала, осмелившегося противостоять и официальной литературе, и массовому чтению, хотя иногда и декларативно.
Следующим шагом в репрезентации нового Автора становятся стихотворные тексты М.Д. Чулкова из журнала И то, и сио», которые тесно связаны с концепцией журнальной практики М.Д. Чулкова, но в то же время являются доказательством оформления некоторых элементов контрклассицистической поэтики.
Новый код литературного бытия зафиксирован в «Стихах на качели», «Стихах на семик», «Плачевном падении стихотворцев». Автор берется за воспитание вкуса нижних этажей общества.
Воспитание вкуса кумы, «которая имеет нежный вкус и каждый день читает» -главная задача автора. Образ кумы у Чулкова эквивалентен образу Музы нового автора. Репрезентация авторского облика, как и в «Пересмешнике», проходит в сознательно сниженной манере. За пассажами М.Д. Чулкова угадываются традиции предшествующих столетий (средневековой, древнерусской культуры). В его стихах образ «скомороха», обладателя сакральных знаний, своеобразно транспонирован в литературную ситуацию 60-70-х годов XVIII века. Бурлескное снижение сакрального для высоких поэтов образа Кастальского ключа (источника), трансформация («подай мне ковш воды кастальской») и последующая замена «врачебных вод» на сивуху продолжают эпатажное представление Автора.
Автор заявляет о фольклорной подпитке своего творчества. Его стихи обращены к народным традициям (праздник и гулянья в Пасху и Троицын день). Он напоминает здесь о себе как о создателе «Краткого мифологического лексикона» (1767)..
М.Д. Чулков создает (в пародийном тексте) свою систему ценностей: ориентация на быт, в том числе и низкий, ощущение «меркантильного духа», последовательная девальвация классицистических жанров, десакрализация литературного творчества, утверждение образа нового Автора в литературе.
Второй параграф первой главы «Концепция Автора в журналах «И то, и сио» (1769) и «Парнасский щепетилъник»(1770)» посвящен репрезентации писателя «новой волны» в журнальной практике.
Концепцию журнальной практики в 50-60-е годы столетия составляет сочетание полезного и приятного, пользы и увеселения. Вектор развития литературы и представление о новом читателе задается уже на уровне заглавия издания («Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие», 1755 - 1757; «Полезное увеселение», 1760 - сер. 1762; «Свободные часы», «И то, и сио», «Смесь», «Поденщина»), Названия журналов (1755 - 1769) свидетельствуют о том, что в изданиях утверждается семантика незначительности, развлекательности, создается установка на сознательное умаление значимости издания и его издателя.
В журналах М.Д. Чулкова нравоописательные зарисовки из жизни героя низкого происхождения соседствуют с литературными манифестациями.
В журнале «И то, и сио» Чулков уточняет происхождение своего нового Автора, образу которого свойственна некая отдаленная «хтоническая» генетика: Сатир инициирует занятия автора литературой (2-я неделя. Январь), хотя отношения между ними запутаны. По характеру усвоения художественно-эстетических универсалий, Автор у Чулкова противостоит аполлонической стройности и ясности классицизма, ему присуще желание разрушить Парнас («Я бы весь Парнас с Музами и Аполлоном продал за полтину»; 48-я неделя. Декабрь).
В то же время эстетические заявления в «Стихах на качели» и «Стихах на семик» противоречивы. Некоторые положения обнаруживают типологическую связь с Эпистолой II (отсутствие образцов для подражания, ориентация на собственный вкус). Но отрицание ведущих жанров, составляющих основу родовидовой иерархии классицизма (ода, трагедия, комедия); отказ от сакрализации творчества («живу без всякого закона. учусь без головы, а пишу без ума»; 8-я неделя. Февраль); отказ от одного из важных утверждений поэтики А. П. Сумарокова («Смешить без разума - дар подлыя души») придают им характер контрклассицистической программы.
В работе проводится мысль об оформлении в журналах «И то, и сио» и «Парнасский щепетильник» своеобразного диалогового режима общения с читателями. Установка на диалог с читателями выражается не только в авторской болтовне, выборе концепции авторского поведения («Всякой де спляшет, да не как скоморох»), но и в создании художественной интерпретации обществешюго отношения к новому писателю, решившему попасть на литературный Олимп. В непосредственной близости к «Стихам на качели» (16-18-я неделя. Апрель) издатель Чулков публикует стихотворение «Молодому Рифмачу» (18-я неделя. Апрель) и притчу о Пне (19-20-я неделя. Май). С нашей точки зрения, оба текста принадлежат перу самого Чулкова и являются ироническим ответом предполагаемого противника (общественного мнения) тому Автору, который решил попасть на литературный Олимп. Семантика образной системы названных стихов предшествует более поздней по времени поэтической реакции А. П. Сумарокова («Арап», «Парисов суд», «Летящая черепаха») на литературные манифестации разночинцев Ф. А. Эмина и М.Д. Чулкова: «парнасска муха»; «дела выше сил не затевать», «твари созданы к работе», «вредной мысли пустота». Молодой Рифмач, с точки зрения «советчика» из журнала Чулкова, - это ремесленник-блшшик, его товар не дорог - «по осьми дают всегда за грош». Низкий вкус базара, ярмарки противопоставлен критиком Молодого Рифмача вкусу нежному - «нежну вкусу гнусен». В рассуждение оппонента Чулков вводит такие представления о вкусе, которые для литературы данного периода уже стали общим местом: «стихи приятностью ка-
саются души, и сердце нежное они воспламеняют»; их должны отличать «чистые стопы и рифм богатство». Рифмач, напротив, грешит неверным смехом, у него отсутствуют высокие темы, стихи наполнены несанкционированным критическим духом.
Образ маргинала, задумавшего подняться на Парнас, стать гением, одним из богов, появляется и в стихотворной притче о Пне. Но участь подобного героя всегда одинакова, а жанровый алгоритм притчи статичен. Герои этих стихотворных опусов так же, как и персонажи нравоописательных зарисовок журнала (истории молодых людей, тянувшихся к знаниям), существуют в своеобразном пикарескном хронотопе. Герою молодому или просто стремящемуся к высотам указывают его место, дают совет «дела выше сил не затевать», не прельщать ум «вредной мысли пустотою».
Однако образ замкнутого жизненного круга, декларируемый жанровым каноном притчи, не останавливает Автора и издателя. На 22-й неделе июньского выпуска Автор в «Стихах на семик» распродает за гроши все несостоятельные, с его точки зрения, классицистические жанры.
«Письмо к Сочинителю Тово и Сего» - горько-ироническое развитие диалога с Автором, в котором судьба сочинителя представляется достаточно неопределенной, а новому автору не находится места на литературном Олимпе.
Размышления о судьбе нового Автора - едва ли не доминирующая тема в творчестве М.Д. Чулкова. В журнале «Парнасский щепетильник» М.Д. Чулков отказывается от имени Автор и считает себя теперь только критиком («Авкцыанистом», Щепетильни-ком).
«Парнасский щепетильник» традиционно оказывается на периферии литературоведческого внимания, однако именно здесь можно обнаружить развитие важных для Чулкова образов. Так, полемический план отношений Чулкова к Сумарокову часто оказывается лишь «рекламной акцией» и уводит от глубинных связей, существующих между писателями.
В журналах «И то, и сио» и «Парнасский щепетильник» Чулков не случайно возвращается к образу пчелы. Он опирается на то значение образа, которое возродил к жизни и использовал в собственных произведениях А. П. Сумароков: образ пчелы соотносился с представлением о писателе и писательском труде . В литературном обиходе Сумарокова появление образа пчелы означало, что автор стремится привлечь внимание читателей и коллег-литераторов к своим трудам, хочет быть услышанным (biela - бъчела - животное, издающее громкие звуки; ср.: др.русск. гл. - букати, буча-ти, бучити - издавать громкие звуки, реветь)2.
В журнале «И то, и сио» Автор, попадая в квартал ремесленников, не может найти точного ответа на вопрос о любви, его образ страдает вычурность («Любовь есть пчела, которая за малинькую крошку, взятого у нее меда, больно жалит»). Мегафориза-ция представления о любви в высказываниях автора стирает подлинный значение образов. «Пчела» в значении «автор», «сочинитель» перестает выполнять предназначенную ей функцию - трудиться на благо общества, быть мудрой.
В журнале «Парнасский щепетильник» обращение к образу пчелы в «Нравоучительных надписях. На разные видимые и невидимые в свете вещи» является не только полемическим выпадом против «Трутня» Н. И. Новикова и политическим реверансом Екатерине II. Стихотворение М.Д. Чулкова («Почто роями здесь вкруг ульев облетели/Шумят жужжаньем рта трудолюбивы пчелы?») также содержит элементы эстети-
' Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова. - М„ 2001.-С.70; Маковский М. М. Язык- миф - культура. Символы жизни и жизнь символов. - М., 1996. - С.62-63.
2 Черных П. Я. Историко-этимологический словарь русского языка: В2-хтг. -М., 2001.-Т. II.-С.86.
ческой полемики, а образ «трудолюбивой пчелы», использованный в тексте, отсылает читателя к авторитету щепетильного в вопросах литературной теории и эстетики А. П. Сумарокова.
Непосредственное обращение к названию сумароковского журнала - это сигнал отношения издателя Чулкова к писателю Сумарокову. «Пчельник» Чулков, как в запальчивости назовет его в 1775 г. А. П. Сумароков, в 1770 г. противопоставляет основательность литературной позиции Сумарокова сиюминутности, «злободневности » новиковской практики. М. Д. Чулков намеренно лишает образ «пчелы» политической окраски, оставляя ее для политизировашюго «трутня».
Третий параграф первой главы «Роман М.Д. Чулкова «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины» (1770) в контексте авторской саморепрезентации. Автор в маске героини» посвящен особым способам и приемам представления нового Автора.
Продолжая образование вкуса кумы - своего читателя, Чулков пишет роман, героиней которого становится сержантская вдова, образ понятный и близкий куме, а Чулков осваивает литературную маску «героини». Образ повествователя дважды (в Предуведомлении Сочинителя и в начале исповеди Мартоны) маркирован Чулковым указанием на пикарескный хронотоп будущего повествования.
Повествователю и Автору должен соответствовать и будущий читатель, облик которого прорисован в стихотворном вступлении к роману. Этот читатель из своих, выходец из близких Чулкову социальных кругов: «Весь век в науках и делах трудиться»; «чтец, делец, писец». Подобно автору романа, будущий читатель стремится занять свое место под солнцем; так же, как и Молодой Рифмач и герой притчи о Пне из журнала «И то, и сио», не задумывается о возможных преградах, которые могут обнаружиться на его пути: «И выгие облака понятием мостится,/ И будто бы того он в мыслях не имел,/ Что разуму его и воле есть предел».
В этом разделе работы устанавливается, что авантюрно-бытовая доминанта текста, обусловленная его динамическим хронотопом и действующим в нем персонажем-пикаро, не исчерпывает до конца внутренней природы романа. Мы считаем, что в «Пригожей поварихе» Чулков предпринял попытку создать оригинальный для русской литературы XVIII столетия жанровый облик романа, который сложился у автора и благодаря выбору образа главной героини. В работе уточняется, что у Чулкова не было образцов для подражания в предшествующей и современной автору отечественной литературной традиции (Феврония Муромская, женские образы русской одописи, Доравра соотносились с представлением об идеальной героине).
Ich-Erzâhlûngssituation в романе М.Д. Чулкова выводит исследователя не только на характеристику типичности повествовательных установок текста (родовые эпические тенденции), но и на глубинные связи текста романа со специфической образной системой устного народного творчества, к которой тяготел писатель. В текст романа активно включаются пословицы и поговорки, которые придают речи стихийного философа Мартоны афористический характер, однако одним из основных источников создания образа героини становятся персонажи лирической фольклорной песни.
В работе доказывается, что образ главной героини Мартоны связан с образной системой лирической фольклорной песни и генетически восходит к мотивам песен, объединенных М.Д. Чулковым в «Собрании разных песен» (4.I-III, 1770-1773). Темой значительной части текстов «Собрания» Чулкова является судьба женщины. Выбор текстов, в которых представлены истории любовных взаимоотношений и обнаружи-
вается мотив семейной жизни и мотив вдовства, отражает настроения издателя сборника.
Лирическая фольклорная песня, наделенная арсеналом необходимых душевных движений, вполне могла рассматриваться автором как генетический источник образа сержантской вдовы - пригожей поварихи. Собирая «разные» песни, Чулков исследовал народную традицию создания лирического образа героини, ощущал трансформ а-цию, происходящую в образной системе, используемой при создании женского образа (от робкой, патриархальной героини - к героине смелой и решительной). Мотивы семейной жизни, вдовства, любовной страсти, дорогих подарков, зафиксированные «Собранием разных песен» Чулкова, в той или иной степени перекликаются с образами первой части романа «Пригожая повариха». Ich-Erzählüngssituation в романе Чулкова также восходит к глубинной архаической традиции лирического монолога. В текстах песен из сборника Чулкова мы нашли соответствие романными сюжетным ситуациями: вдовство Мартоны и необходимость самой заботиться о своей участи - «Во поле, поле трава да мурава» - III ч.; «При калинушке долинушка» - II ч.; «Я вечор, вечор красна девица во пиру была» - II ч. и т.д.). Начало «истории» Мартоны, своего рода внесценическое действие» романа, скрывается в III части сборника. В солдатской песне о «шведской» войне Петра I изображены те кульминационное события, которые сделали Мартону вдовой (песпи № 55, 56, 57): сборы солдата на войну и прощание с семьей.
Одной из самых важных для концептуального раскрытия образа героини романа «Пригожая повариха» является пести № 82 из Ш части сборника «Во поле, поле трава да мурава» В этой нерифмованной песне представлена история сватовства и выбор героиней спутника жизни. Принципиально важно, что выбор героини-вдовы падает на скомороха.
В тексте песни, как и в романе о пригожей поварихе, обнаруживается своеобразный пикарескный хронотоп. У скомороха и его жены жизнь - калейдоскоп событий, и итог ее непредсказуем. Но выбор вдовы сделан по сердцу, как и у Мартоны в финале романа.
Образ скомороха, избранного героиней песни в мужья, объединяет в творчестве Чулкова концепции образа Автора из журнала «И то, и сио» и «Парнасский щепе-тилышк», его музы «кумы» и героини «Пригожей поварихи» Мартоны. Пути Автора и Мартоны объединились: песня демонстрирует вариант этого объединения. Оксю-моронный стиль Автора («Всякой-де спляшет, да не как скоморох»), заявленный им еще в журнале «И то, и сио», и вольная натура его героини, следовательно, объединены не только авторским предисловием к роману «Пригожая повариха» (1770) с его установкой на калейдоскопичносгь и тленность мира, но и песней о выборе вдовушкой своей доли - скомороховой жены - из III части «Собрания разных песен» Чулкова (1773). Концепция Автора в творчестве М.Д. Чулкова окончательно оформилась.
В данном параграфе отмечены устойчивые приемы организации текста, свойственные в целом литературе XVIII столетия. Например, травестийпое использование образов античного Олимпа, обращение к сюжетам троянского цикла мифов (миф о похищении Елены Парисом; Мартона называет себя Венерой, «посредственной богиней», Филлидой, Ахаля - Демофонтом; всех своих любовников — Купидонами-Адонидами). Следующий прием, выработанный в журнальной практике XVIII века и использованный автором - нравоописательная зарисовка с характерными для Чулкова ложными антитезами динамика - статика (техника подьяческих афер). Жанро-
вые зарисовки объединены композиционным приемом панорамного видения (прием гостей в доме купчихи).
Топосы литературного периода, к которому принадлежит Чулков, сочетаются с особыми приемами, формами организации образа, свойственными художественному миру самого писателя. Он стремится сохранить их даже в текстах, которые ориентированы на реально-бытовую проблематику. К ним относятся: театрализация действия, так как Мартона смотрит на жизнь глазами актера. Архетипический образ жизнь-театр в романе «Пригожая повариха» приобретает личностный оттенок. Бывший актер Чулков наделяет свое alter ego - пригожую повариху - специфическим видением мира. Героиня пользуется театральной терминологией, представляя ту или иную жанровую сценку: комедия, интермедия, первое вступление; использование приемов пантомимы. Ее комментарии напомипают ангорские ремарки к пьесе: «беззубая Грация», «позолоченный офицер», старик с апельсинами» на вечере у купчихи.
В параграфе указывается, что «свободное» обращение с хронологией является еще одной приметой стиля М.Д. Чулкова. Автор осознанно расширяет хронологию текста, тяготеет к большим художественно-историческим обобщениям, к созданию образа большого художественно-исторического времени, границы которого он обозначает при помощи мифологических для русской литературы и культуры имен (от эпохи Петра I до времени Ломоносова). Исторические «неточности» трают достаточно важную роль и в других текстах Чулкова, которые подробно проанализированы в III главе работы1.
Во второй главе работы «Жанровая рефлексия в русском романе последней трети XVIII века» анализируется авторское восприятие собственного сочинения, которое сопоставляется с характеристиками жанра романа в теоретико-литературной и историко-литературной традиции последней трети XVIII и начала XIX веков.
Характер взаимодействия отечествешюго аз-романа с его европейской моделью и появление некоторых собственных образцов жанра позволяют говорить о складывании особого типа авторского художественного сознания в 70-80-е годы XVIII века.
Первый параграф второй главы «Теоретико-литературное осмысление романного жанра в период зарождения жанровой cumyaifuu «порог романа» анализирует специфику перестройки эпического сознания. В этой части романы Чулкова, Попова и Левшина рассматриваются как жанровые образования, с которыми связано возникновение прообраза жанровой ситуации «порог романа» в русской литературе2.
«Пороговость» жанровой ситуации по отношению к роману предполагает не только движение авторской мысли в сторону качественно нового уровня освоения эпического содержания, но и демонстрацию жанровых приоритетов, которые в силу литературной традиции, привычки, удобства изложения материала присутствуют в сознании читательской и писательской среды.
Становление отечествешюго романа в 70-80-е годы XVIII столетия сопровождается постижением европейской практики жанра, знакомством с теми сведениями о романе, которые проникают из иностранных источников, в том числе и в многочисленных переводах. Однако историко-литературная ситуации этого периода уже обнаруживает интуитивное желание авторов «прислониться» к наработанному жанровому опыту, подать в старой оболочке новое содержание.
1 См. комментарий С.Ю. Баранова к изданию текста М.Д. Чулкова ".Пригожая повариха»: Повести разумные и замысловатые. -М„ 1989.-С. 665.
2 См. характеристику жанровой ситуации «порог романа» н кн.: Топоров В. H. Из истории русской литературы: В 2-х тт. М., 2001. -ТП:Русская литература второй половины XVIII века. М. II. Муравьев: введение в творческое наследие. Кн.1-С.390.
Переводы теоретических трактатов и предисловий западноевропейских романов в период 60-80-х годов XVIII века свидетельствуют о том, что наиболее обсуждаемая проблема романной теории - это присутствие вымысла и воображения как визитной карточки жанра.
В тексте диссертационного исследования автор обращается к переводам книги Гу-эция «Историческое рассуждение о начале романов, с прибавлением Беллергардова разговора о том, какую пользу можно получить от чтения романов» (пер. с фр. яз. Ивана Крюкова. - М., 1783), фрагмента работы И.Г. Зульцера «Характеры знатнейших стихотворцев», дополнение к Сульцеровой теории изящных искусств и художеств», 1795 (Die Allgemeine Theorie der schönen Künste. - Leipzig, 1777), а также предисловий к романам Э.М. Рэмзи, Т. Смоллетта и некоторым другим источникам.
Переводчики обращают внимание на доминанты рассуждений сочинителя: вымысел, игру, воображение, пересоздание действительности, переработку факта в образ. Так, жанр романа сопоставляется с миром театра - специфической игрой, ассоциируется с приключепием, которое «не иное суть, как.. .жизнь».
Представление о жанре романа складываются на основе принципов аналогии и ассоциации. Наиболее частое сопоставление возникает между романом и историей, романом и сказкой, романом и поэмой.
В переводе фрагмента «Теории изящных искусств и художеств» И. Г. Зульцера роман объявляется вариантом «народной истории» в отличие от истории истинной, которая соотносится с эпической поэмой. История, роман и эпопея здесь различаются по способу изображения: движсиие^о^ноэ^ы к роману мыслится как отказ от «надутости слога» и «чудесных дел» к верному изображению общественной жизни и сильных страстей. Фрагмент перевода работы Зульцера представляет собой вариант типологии западноевропейского романа, в которой отечественным переводчиком в качестве негативного примера романа с «надутым слогом» называются «Похождение Ми-рамонда» и «Письма Эрнеста и Доравры» Ф.А. Эмина. Западноевропейские романы, которые могут считаться образцовыми (романы Прево, Мариво, Кребильона, Смоллетта, Фильдинга), не находят соответствия у переводчика в современной ему русской литературе.
В отечественной журналистике негативное отношение к жанру романа традиционно формировалось при помощи приемов изображения его читательской среды: читатели подобных сочинений невежественны, падки на чудесное, нравственно несостоятельны (матушка Фалалея из «Живописца» Н. И. Новикова, 1772).
Ирония критика распространялась на жанровую суть романа, происхождение жанра [роман назван предместьем поэмы, которое больше, чем сам город, а все жители люди влюбчивые, большие рассказчики и знатоки жизни - журнал «Санкт-Петербургский Вестник», 1781].
В теоретическом плане на развитие жа!гра романа в России могли повлиять идеи, высказанные А.Д. Байбаковым (Аполлосом) в «Правилах пиитических в пользу юношества» (1774)1. Однако труд А. Д. Байбакова был опубликован лишь в 1774 году, а романы Чулкова и Попова появились чуть раньше. Так как в этих сочинениях на первый план заметно выходит национальная проблематика, внимание к историческим фактам и переосмысление национальной образной системы, то, с нашей точки зрения, они в практическом плане представляют некий вариант видовой типологии в эпическом роде, а их авторы становятся стихийными, или интуитивными теоретиками.
' См. об этом: Курилов А. С. Литературоведение в России XVin века. - М., 1981. - С.247.
В работе отмечена специфическая историко-литературная ситуация, которая повлияла на особенности развития романа в творчестве Чулкова, Попова и Левшина и его жанровые ориентиры. Отсутствие в литературном процессе предшествующего периода сложившегося жанра героической эпической поэмы (незавершенный характер поэм Кантемира и Ломоносова; более поздние по сравнению с сочинениями Чулкова и Попова поэмы Хераскова) восполнялось активно развивающимся жанром ирои-комической поэмы, в создании которой принимал участие и Чулков.
Соединение в текстах «славянских» романов Чулкова, Попова и Левшина черт эпической и ирои-комической поэмы максимально соответствовало выбору сюжетной ситуации, образу автора и героев произведения. Так, например, формально сохранялась трехчастная композиция: обращение к читателю, изложение событий, вывод; автор брал на себя роль знатока важных исторических событий, знатока мифологии; сочинение заканчивалось своеобразной Nachgeschichte, в которой автор сообщал о дальнейшей судьбе героев.
В то же время предисловия и вступления Чулкова, Попова и Левшина были транспонированы на почву жанра романа, имеющего дело не только с событиями и персонажами героического прошлого, но и героями из бытовой (низкой) сферы (травестия эпического вступления в «Пересмешнике» Чулкова, изложение концепции «книги» у Попова, рассуждение о необходимости исторического образования читателей у Лев-шипа).
Нарушение генетических связей носит более очевидный характер в сочинениях Чулкова. Осознанная пародийность его текста вносит коррективы в характер вступлений и развязок сюжетных линий, взрывая тем самым связь с жанром-прародигелем («эпическая поэма» - «роман»), В моментах активного подключения «я» рассказчика на первый план выходят уже взаимоотношения с новым жанром - романом, с его клише («роман» - «роман»), а не с поэмой.
Сопоставление романа и поэмы - общее место для словарей, риторик, учебников начала XIX века: работы А. Ф. Мерзлякова, Н. И. Греча, П. Георгиевского, В. Плак-сина, Н.Ф. Остолопова. Однако в теоретико-литературных работах начала XIX столетия объектом оценки становится романтическая поэма, которая, по мнению авторов учебных поэтик, в наибольшей степени совпадает с представлением о свойствах и содержании романа (рыцарский роман - «романтическая» поэма). Подобное теоретическое осмысление сути «романической» или романтической поэмы не соответствует реалиям литературного процесса первой трети XIX века, однако фиксирует генетические связи поэмы с жанром романа на начальных стадиях его существования. Теоретический казус, возникший в работах А. Ф. Мерзлякова, А. Ф. Воейкова, Н.И. Греча при оценке поэмы А. С. Пушкина, был в свое время отмечен Б. В. Томашевским. Но это заблуждение теоретиков и кригоков 20-х годов XIX века, подчеркивается в диссертационном исследовании, является показательным моментом для развития русского литературного процесса, так как косвенно демонстрирует существование некоей лакуны в генологии рубежа XVIII - XIX вв. - отсутствие отечественного варианта героической эпической поэмы. Перенесение свойств героической эпической поэмы на поэму Пушкина «Руслан и Людмила» представляет собой сигнал поиска в отечественном литературном процессе типологически схожих жанровых явлений с процессом западноевропейским.
В параграфе отмечается, что исследование генетических истоков поэмы A.C. Пушкина «Руслан и Людмила» и литературных влияний, отразившихся в ней, проведено в работах В. И. Сахарова, В. А. Кошелева.
В.Э. Вацуро отметил переклички текста В. А. Левшина и поэм Г. П. Каменева («Громвал») и Н. А. Радищева («Алеша Попович и Чурила Пленкович»).
Жанровая генетика текстов Чулкова, Попова и Левшина свидетельствует о формировании нового подхода к освоению романа, формированию его новой разновидности. Европейская модель жанра романа (формула «сказки» по Ю. М. Лотману), экстенсивный тип повествования при доминанте повествования от первого лица, любовная история сочетаются с ориентацией на признаки эпической поэмы и одновременно содержат элементы травестии. Эпическая составляющая текста (исторический мате-риал)вступает во взаимодействие с такими образами, которые выводят роман за пределы традиционалистского сознания: создание собственных мифов, реанимация национальной мифологии, появление фактов чудесного, не поддающихся рационалистическому объяснению; рефлексия героев и автора и т.д. И, следовательно, идет формирование нового типа авторского сознания. Однако прежде чем обозначить его свойства, следует представить собственно авторское определения жанра, в котором Чулков, Попов и Левшин работали.
Во втором параграфе второй главы «Оценка и самооценка жанровой позиции автора в сочинениях М.Д. Чулкова, М.И. Попова u В.А. Левшина» зафиксированы и проанализированы. с точки зрения становления теоретико-шггературного представления о специфике жанра романа в русской литературе XVIII - рубежа XIX веков, авторские определения жанра в романах Ф.А. Эмина, М.Д. Чулкова, М. И. Попова, В. А. Левшина, А. Назарьева, А.Е. Измайлова и др.
Необходимость доверительного отношения исследователя к авторскому осмыслению собственного творчества обусловлена обращением к специфическому явлению в русском литературном процессе 70-80-х годов XVIII века - сочинениями Чулкова, Попова, Левшина.
В сочинениях Чулкова и Левшина жанровое определение сказка вынесено в сильную позицию - заглавие текста («Славенские сказки», «Сказка о рождении тафтяной мушки»; «Русские сказки»), Попов в Предисловии ко второй части романа «Славенские древности» размышляет о точности жанровой формулировки: отказавшись от «сказки», делает выбор в пользу романа.
В параграфе уточняется понимание термина «сказка» и его семантического наполнения в риториках и поэтиках XVIII и начала XIX веков. Романы и сказки уравниваются в оценке жанровой сути («Риторика» М. В. Ломоносова, параграф «О вымыслах») и исключаются из числа достойных жанровых образований. Сочинения, которые приводит в пример Ломоносов («скаска о Бове», «великое множество Французских романов»), в историко-литературном плане соотносятся с проанализированными нами текстами сочинений Чулкова, Попова и Левшина, так как все они располагаются в сфере чистого или смешанного вымысла. Однако вопреки утверждению теоретика о бесполезности романной продукции сочинения Чулкова, Попова и Левшина имеют прямое отношение к воспитанию нравов, так как содержат «полезную» информацию, возвращают к древним временам жизни славян, становятся «народной» историей для современников.
Традиция объединения сказки, романа, повести в один семантический ряд, связанный с представлением о вымысле, баснословии (мифологии), удерживается вплоть до начала XIX века. Эта позиция обозначена в «Краткой риторике» (1809) А. Ф. Мерз-лякова, «Учебной книге российской словесности» (1820-1822) Н. И. Греча. Основной признак родства этих жанров видится в наличии чудесного, «несбыточного» чудесного, отсутствии четкой композиции, легкости подачи материала.
Самоценность и индивидуальность как главные свойства жанра романа представлены лишь в характеристике А. И. Галича («Опыт науки изящного», 1825). Ученый называет одну из самых важных видовых характеристик романа: история частной жизни героя, отражающая «характеристические» приметы времени. Определение жанра у А. И. Галича принципиально выводит роман из сферы чудесного. Но это вполне современное определение жанра все же не позволяет достаточно точно оценить возможные этапы развития его национальной специфики.
В параграфе обозначены самые важные свойства жанра, на которые указывает А. И. Галич и которые уже формируются в сочинениях Чулкова, Попова и Левшина: «суть романа» - «очерк» исторических нравов и свободное парение «над всеми временами и пространствами».
Специфические сочинения Чулкова, Попова и Левшина существуют в окружении многочисленной романной продукции, представляющие различные модификации романного жанра. Каждый из авторов находит возможность во вступлении к тексту обозначить жанровую доминанту текста: «приключение», «приключение жизни», «похождение», «книга», «любовная книга» (А, Назарьев «Нещастный Никанор, или Приключения жизни российского дворянина Н», 1775; «Неонила, или Распутная дщерь», 1794; М.Д. Чулков «Пригожая повариха, или Похождение развратной женщины», 1770; Ф. А. Эмин «Письма Эрнеста и Доравры», 1766). Таким образом, авторы настраивают читателя на ожидание социально-бытового контекста, отсутствие дидактических установок, на встречу с частной историей героя. Только А. Е. Измайлов свое сочинение «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799-1801) уверенно называет романом: «Сей мой роман может быть несколько приятен и полезен». Но ни у Эмина, ни у Назарьева, ни тем более у Измайлова нельзя обнаружить чудесных или фантастических эпизодов. В «славянских» романах Чулкова, Попова и Левшина подобного рода фрагментов достаточно много.
Авторское название «сказка» в заглавии текстов Чулкова и Левшина указывает не на принадлежность к фольклорному аналогу, а на экспериментальные свойства жанра, возникающие как результат авторской активности (доминанта вымысла).
Чулков в «Славенских сказках» и «Сказке о рождении тафтяной мушки», отрицая старые установки романного жанра, создает целевые установки для нового романа. Особая организация текста у Чулкова ( двойственность художественной природы, наличие нескольких рассказчиков) может свидетельствовать не только о барочной природе структурной организации «Пересмешника» или ориентации на сборник новелл, но и о формировании экспериментального поля новой разновидности романа. В этом поле сталкиваются два пласта сочинения Чулкова: пародии на роман и «своя» сказка/новый роман; сосуществуют мифологические и исторические комментарии («Сказка о рождении тафтяной мушки»)1.
Важным структурообразующим приемом в романах Чулкова становится стремление к мифопорождению (образ Винеты в «Сказке о рождении тафтяной мушки») и тяготение к образам архетипической природы (образы Винеты, Ахрона, обращение к Пантеону славянских языческих богов; выделение особой исторической эпохи от Петра I до Ломоносова). Появление образов такого уровня отвечает задачам времени и совпадает с вектором мыслительных процессов русского общества, создававшего в
1 См.: существование двух точек зрения на жанровую природу «Пересмешника» М.Д. Чулкова: В. П. Царевой (сборник как циклообразующее единство, пародия на роман) в статье «Пересмешник» как пародия на роман// Проблемы изучения русской литературы XVIII века. - Л., 1980 и О.Л. Калашникова («сборник генетически связан с новеллистическими циклами Ренессанса, но вполне отвечает жанровой форме европейского барочного романа с элементами реализма») в работе «Становление русского реально-бытового романа XVIII века». - Днепропетровск, 1986.
этот период мифологию «новой» России. В параграфе подчеркивается, что образ Мартоны в исследованиях современных литературоведов и философов уже осмысливался как архетипический [Жегалов H.H., Артемьева Т. В.]
В отличие от многих современных автору текстов, его сочинения не носят ярко выраженной тенденции утопического трактата или образца для государственной модели управления. Чулков предлагает устами своих героев (наивный рассказчик-болтун) профанное изложение сакральных для социума установлений.
Литературоведческая ценность книги М. И. Попова определяется элементами теоретико-литературной рефлексии над жанром и полемической направленности текста. В «Славенских древностях» закрепляется повествовательная стихия (повесть, история, повествование - по определению рассказчиков). Однако только в Предуведомлении ко второй части книги М. И. Попов меняет традиционную топику «Славенских древностей»