К имени моему - Марина прибавьте: мученица.

Цветаева писала о каком-то германском городке, мол, если бы здесь жил, или родился, или хотя бы останавливался Гете, этот городок обрел бы смысл. Марина Цветаева оправдала Елабугу.Дом, в котором она свела счеты с жизнью, стал местом паломничества сотен людей. Гвоздь в сенцах – толстый, самодельный, с крупной шляпкой, вбитый в перекладину – священной реликвией.Самоубийство, как известно, не событие, а процесс. Петля на ее шее начала стягиваться задолго до приезда в Елабугу. И даже задолго до возвращения в Москву, летом 1939-го. Из чего свивалась эта петля – история страшная, с длинными отступлениями в далекое прошлое, поэтому начать придется с последнего действия той драмы, о которой видавшая виды Надежда Мандельштам сказала: "Я не знаю судьбы страшнее, чем у Марины Цветаевой"."Поглотила любимых пучина, и разграблен родительский дом". Один за другим сгинули в пучине Гулага дочь, муж, сестра. Вестей от них нет. У Марины не осталось никого – только Мур. Отец называл его "Марин Цветаев", так как сын и строптивым норовом и сверх даровитостью вышел в мать. Но эта схожесть не мешала ему – молодому "парижанину", сопротивляться ее тиранической опеке. "Вы похожи на страшную больную деревенскую старуху!" – кидает он ей.Кроме панического страха за сына – нищета, бездомность, скитальничество по чужим углам. Все, кто знал ее в ту пору, вспоминают о ней почти одними и теми же словами: преобладание серых тонов в одежде, низкие каблуки, широкий пояс, янтарные бусы; руки – в серебряных, словно бы скифских, степных браслетах; нездешний, "парижский", хотя и застиранный шарфик на шее. Общее впечатление – нищая элегантность. Многие вспоминают, что походка у нее была прямая, твердая, почти мужская. "Семен Липкин свидетельствовал, что особенно тверд ее шаг стал, когда они пошли в Музей изобразительных искусств, созданный когда-то ее отцом, Иваном Цветаевым. Был декабрь 40-го… Дочку основателя никто не опознал, они долго бродили по египетскому залу, а потом направились в столовую Метростроя – их еще называли "обжорками" – есть суточные щи из кислой капусты". Прежних ее стихов в России не печатают. Новые не пишутся. В октябре 40-го она заносит в записную книжку: . Никто не видит, не знает, что я год уже ищу глазами – крюк, но их нет, потому что везде электричество. Никаких "люстр"…. Я не хочу умереть. Я хочу не быть. Вздор. Пока я нужна…В том же 40-ом она записывает эти страшные своей пронзительной и спокойной уверенностью в близком конце строки:

Пора снимать янтарьПора менять словарь,Пора гасить фонарьНаддверный…

С началом бомбежек Москвы Цветаеву с сыном отправляют в эвакуацию в Татарию.Накануне отъезда Мур записывает в дневнике:

". Я не ожидал от матери такого маразма. Она говорит, чтобы я "не обольщался школой. ". У нее – панические настроения: "лучше умереть с голоду, чем под развалинами". Она говорит, что будем работать в колхозе. Идиотство! Какого черта работать в колхозе – неужели она думает достать себе пропитание этим? . Утром я ей совершенно ясно и определенно и точно сказал, что в Татарию не поеду. Она ответила, что меня не спросит. " Такая обстановка была в семье накануне отъезда.

8 августа 1941 года на пароходе "Александр Пирогов" Марина Цветаева с сыном отплывают в Елабугу. Провожающих двое – Борис Пастернак и Виктор Боков. У Цветаевой плохо запирался чемодан и она накануне говорила об этом Пастернаку, и он, не забыв, принес с собой бечевку. Чемодан перевязали. А бечевка эта ей потом пригодилась, в Елабуге.

Боков записал разговор на пристани:

– Вы поэт?– Собираюсь быть поэтом. И тут впервые на близком расстоянии я увидел глаза Марины. Невероятное страдание отражалось в них.– Знаете, Марина Ивановна, –– заговорил я с ней, –– я на Вас гадал.– Как же Вы гадали?– По книге эмблем и символов Петра Великого.– Вы знаете эту книгу? – с удивлением спросила она.– Очень хорошо знаю! Я по ней на писателей загадываю.– И что мне вышло? – в упор спросила Марина. Как было ответить, если по гадательной древней книге вышел рисунок гроба и надпись: "Не ко времени и не ко двору"!– Все поняла! – сказала Марина. – Я другого и не жду.

В Елабуге она сняла маленькую комнату за занавеской в доме Бородельщиковых. Понравилось ей, что хозяйку звали так же как ее сестру – Анастасия Ивановна. В этом доме она и прожила десять последних дней своей жизни.В августе Цветаева дважды побывала в Чистополе. Встреча с ней, буквально накануне ее самоубийства, гениально описана в очерке Лидии Корнеевны Чуковской "Предсмертие". Но не менее, а может быть даже и более бесценны бесхитростные свидетельства о последних земных днях Цветаевой простой русской женщины – ее квартирной хозяйки.

– Я-то расстроилась, – рассказывает Анастасия Ивановна. – Она мне сперва не понравилась: высокая, сутулая, худющая, седая – прямо ведьма какая-то. Баба–яга. Несимпатичная. Вместе курили. Тогда что было курить? Самосад. В газетку, если достанешь. Я ей папироски крутила. Марина-то Ивановна сама не умела – и сидим дымим вместе. Делать она ничего не умела. Я же видела, мы же вместе жили. Нагрею я ей воды, она голову вымоет. Ну, сказала бы мне: "Анастасия Ивановна, подотрите", – я бы и подтерла. А то сама тряпкой по полу кое-как размажет – и все. И не готовила никогда. Продукты-то были, а не готовила. У меня хоть керосину нет, но таганок и дрова были и сковородки, посуда – все было. Могла бы сготовить. – А где же они ели?– Они в столовую ходили. А в столовой тогда одну бурду давали. А то попросит меня продать ей рыбы – Михаил Иванович заядлый рыболов, рыба всегда была. Купит и просит: "Уж вы мне ее почистьте". Ну, почищу, а она: "Уж вы мне ее пожарьте". И пожарю, не трудно. Когда она умерла, целая большая сковородка жареной рыбы так в сенях и осталась.

Хозяева часто слышали, как мать с сыном ссорились, громко переговариваясь на незнакомом языке (французском). Мур не хотел жить в Елабуге. Корил ее тем, что она против его воли вывезла его из Москвы. У него там был свой круг – друзья и подруги. А в Елабуге не было ничего, кроме спиртового завода. Не было даже школы. Он требовал, чтобы она прописалась в Чистополе, где жили семьи эвакуированных московских писателей. Там ей почти выхлoпотали место посудомойки в писательской столовой. В одну из таких ссор прозвучали эти страшные слова Мура: "Ну, кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперед ногами!" Сына она любила рабски. Поэтому вынесли ее. ". Пока я нужна". Мур был последним, кто хоть как-то привязывал ее к жизни. Ощутив свою ненужность, она освободила его от себя. Не умея спасти его, верила, что сироте помогут скорее, чем сыну Эфрона и Цветаевой. За две недели до того, как она сунула голову в петлю, ее муж Сергей Эфрон был расстрелян в Москве по приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР. Она, к счастью ушла, так и не узнав об этом.В тот день, 31-го августа, Анастасия Ивановна пришла домой первая, но вынимать жиличку из петли не стала, а вызвала милицию и скорую помощь. На петлю пошла бечевка, та самая. За сам факт самоубийства Анастасия Ивановна квартирантку не осуждала – ей просто казалось, что Цветаева сделала это слишком рано, без крайности. – Вещей у них было много. Одних продуктов большой мешок: в разных кулечках и рис, и манная, и другие крупы. Сахару с полпуда. Могла бы она еще продержаться. Да вот такой момент у нее, видно, настал. Ну, все равно, могла бы она еще продержаться, – сокрушалась хозяйка. – Успела бы, когда бы все съели.

Запись из дневника Мура за 5 сентября, 1941-года:

За эти 5 дней произошли события, потрясшие и перевернувшие всю мою жизнь. 31–го августа мать покончила с собой – повесилась. Узнал я это, приходя с работы на аэродроме, куда меня мобилизовали. Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося ее "освободить". И кончила с собой. Оставила 3 письма: мне, Асееву и эвакуированным.

Содержание письма ко мне:Мурлыга! Прости меня. Но дальше было бы хуже. Я тяжело–больна, это – уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.

Письмо к Асееву:Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. А меня – простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!

Письмо к эвакуированным:Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте.

На похороны, по словам хозяев, никто не пошел. Мура тоже не было, хотя в этот день он еще был в Елабуге. Кладбищенские книги в то время не велись, поэтому могила Цветаевой неизвестна.

Памятник Марине Цветаевой, который стоит сразу у входа, всего лишь указатель, что она покоится где-то в этом месте кладбища. Анастасия Ивановна Цветаева, приехав в Елабугу в 1960-ом году, пометила то место, где были захоронения 41-го года, крестом с надписью: "В этой стороне кладбища похоронена Марина Цветаева".Может быть, в том, что настоящей могилы ее не существует есть некий знак судьбы, приведший к исполнению ее истиной воли. Ибо задолго до смерти, придумывая себе эпитафию, она завещала в очерке "Хлыстовки":

Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень:

Здесь хотела бы лежатьМАРИНА ЦВЕТАЕВАВ 1988 году на высоком берегу Оки, в том месте где во времена цветаевского детства было хлыстовское кладбище, установлен камень из тарусского доломита с надписью "Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева". Так, спустя более 50 лет, исполнилось ее воля.

Последнее написанное ею по возращении в Россию стихотворение датировано 6-ым марта, 1941-го года и посвящено Арсению Тарковскому, которым она увлеклась тогда без малейших шансов на взаимность со всем пылом своей ненасытимой на новые любови души. Знаю, что не только я, а тысячи людей в день ее ухода, 31-го августа перечитывают строки, которым выпало стать последними, выведенными на земле ее рукой.

"Я стол накрыл на шестерых. "

. Всe повторяю первый стихИ всe переправляю слово:– "Я стол накрыл на шестерых". Ты одного забыл – седьмого.

Эпиграф был выбран ею по первой строчке стихотворения Тарковского:

Стол накрыт на шестерых,Розы да хрусталь,А среди гостей моихГоре да печаль.

Какая пропасть разделяет талант и гений. Кто мог знать, что изящное творение Тарковского переживет свой век только оттого, что ему случилось стать запевом последней бессмертной песни Марины Цветаевой.