«Плакали, как дети, реки…»

Познакомились мы с Бертой Давидовной несколько лет назад в местном матнасе, где она встречалась со школьниками. Потом долго разговаривали, сидя в маленьком, но уютном садике, таком рукотворном кусочке рая. Мягкие предвечерние солнечные лучи пробивались сквозь ветви фруктовых деревьев и освещали крохотные мандаринчики и словно игрушечные гранаты. Изгородь была так плотно затянута вьюнами, что не видно улицы. Природная зеленая штора пропускала только звонкие голоса играющих где-то рядом малышей.

Видимо, по ассоциации моя собеседница вновь и вновь возвращается к детским воспоминаниям. Рассказывает, как занималась в кружке рукоделия, где девочки учились вышивать и вязать. Это умение очень помогло после войны, когда молодой женщине так хотелось хорошо выглядеть, а денег катастрофически не хватало. Вот и украшала скромные платья и блузки сама. Выйдя на пенсию, на какое-то время вернулась к старому увлечению, разнообразив и усовершенствовав мастерство – освоила машинное вышивание. Не была обделена маленькая Берта и другими талантами. Будучи школьницей, прекрасно танцевала и пела в городской капелле.

Словно пытаясь оттянуть, отдалить разговор о страшных днях в аду гетто, Берта Давидовна задает мне встречный вопрос:

— А вы чем увлекались в детстве? Может быть, театром? Стихи любили читать?

— Нет, — отвечаю,- никаких особых талантов за мной не водилось. Впрочем…

…Из глубин памяти вдруг выплывает украшенный цветами актовый зал Зеленодольской школы. Кажется, был День Победы, и мне, двенадцатилетней дылде, поручили продекламировать «Варварство» Мусы Джалиля. Стихотворение сильное, жесткое, с первых строк вызывающее слезы. Едва дотянув до слов «…плакали, как дети, реки», я сама разрыдалась в голос прямо на сцене. Даже говорить, читать о зверствах фашистов было больно и страшно. А как пережить такое?

ЗЕЛЕНЫЙ КРАСНЫЙ ПЕРЕУЛОК

Варвары так бесчинствовали, что сама природа будто осуждала их, поражалась, как, каким образом представители цивилизованной нации превращались в дикарей. Из каждой казни гитлеровцы делали «спектакль». Если расправлялись с военнопленными, то обязательно – на глазах минчан. Так же – принародно – вешали партизан. В один из хмурых пасмурных дней расстреляли восемнадцать белорусских девушек, совсем молоденьких, лет 17-18-ти, не старше. Не успели смолкнуть автоматные очереди, как в темном небе раздались грозные громовые раскаты. Хлынул страшный ливень, вода неслась потоками, бурлящими ручьями красного от крови цвета. «Рыдала мать – земля, и плакали, как дети, реки…»

А вот дети как раз почти не плакали, боялись кричать, боялись привлечь к себе внимание нелюдей со свастиками на рукавах. Трех-четырехлетние крохи походили на маленьких, умудренных горьким опытом старичков с грустными глазами. Когда с улицы доносились звуки выстрелов, без слез, без слов прижимались к мамам. Не капризничали, даже есть не просили, понимали: если найдется в доме хоть крошка хлеба, взрослые покормят.

Тяжелее всех приходилось тем ребятишкам, которые осиротели в первые дни войны, чьи родители погибли при первых бомбежках Минска. Педагоги и просто неравнодушные люди, рискуя собственными жизнями, собирали беспризорников по городу и помещали в детские дома. Существовал такой приют и в гетто. Очень короткое время существовал – до очередного погрома 20 ноября, когда гитлеровцы по «плану» взялись за еврейских малышей. Детей выволакивали из здания, зверски избивая, строили в колонны, которые повели потом по Зеленому переулку. К яме. Она представляла собой довольно глубокий, заросший травой овраг. То есть фашистам даже не пришлось копать новый котлован, они лишь углубили природный. Сэкономили.

Самых маленьких: грудничков, годовалых – взрослые несли на руках. Тех, кто пытались вырваться, закричать, падали от бессилия или страха, немцы расстреливали на месте. Наутро улицы были буквально устланы трупами. Видел ли мир большее варварство и вероломство?!

О чем думали гитлеровцы, целясь в смуглых черноволосых крох, нажимая на курки? Мечтали об отпуске после тяжелой «работы»? О встрече с собственными голубоглазыми ангелоподобными чадами? О том, как обнимут их, погладят по светлым пушистым головкам? Руками, запачканными в крови. Борцы за чистоту арийской крови так рьяно рубили человеческий лес, что щепок не считали. Били по корням, ветвям, побегам. Уничтожали живших и нерожденных.

КОНВЕЙЕР СМЕРТИ

За полгода Минское гетто было превращено в настоящий кровавый конвейер. «Производственный комплекс» по уничтожению человеческих жизней включал в себя множество подразделений: управление, комендатура, концентрационный лагерь, где до расстрела держали захваченных в плен красноармейцев, места захоронений, непосредственно гетто. После зверской акции 20 ноября 1941 года появилось еще и «Зондергетто». В него везли евреев из Германии и других европейских стран.

Берта и Хася случайно познакомились с Листиной и Штифелем из Гамбурга. До прихода к власти Гитлера у обоих были богатые дома, бизнесы. Начали нацисты с финансовых притеснений. Дальше – больше. Последовали угрозы экономической расправой. Сын одного из бывших успешных предпринимателей успел перевести свои заводы в Англию, а вот отца с матерью, боявшихся в силу возраста перемен и протянувших с отъездом до последнего момента, не спас. Второй немецкий знакомый Хаси и Берты был разлучен с семьей, его детей отправили в Польшу, а его самого с женой – в Минск. Конвоиры уверяли несчастных, что везут всех в Палестину. Но не земля обетованная ждала узников, а глина Белоруссии. Обитатели «Зондергетто» уничтожались по общему «плану». Последние были расстреляны во время массового погрома 29 июля 1943 года.

Тысячи и тысячи погибших. Тысячи недоучившихся, недолюбивших, недонянчивших, недостроивших. А сколько было среди жертв гитлеровцев не успевших повзрослеть. Что от них осталось? Скорбь в сердцах чудом уцелевших.

ПОГРЕБЕННАЯ ЗАЖИВО

Страшной меткой остался в памяти Берты Давидовны день 2 марта 1942 года, когда фашисты учинили очередную акцию.

С утра мама попросила дочку отнести ручные часы родственнице, чтобы та обменяла их в русском районе на продукты. Девочка не успела отойти от дома, как на прохожих коршунами налетели полицаи. Всех погнали к Юбилейной площади, где располагался юденрат. Объяснили, что скоро прибудет начальник гетто и выступит перед народом с речью. Что это будет за митинг, узники сразу догадались. Дети плакали, женщины кричали, кто-то пытался вырваться из оцепления, но тщетно.

На площади ожидавшие самого худшего провели весь день. Те, что уже не могли стоять и падали от усталости, садились прямо на землю. В сумерках, часа в четыре, в напряженную тишину ворвался страшный звук автоматных очередей. Берта увидела, что людей куда-то уводят группами, и поняла, что скоро очередь дойдет и до нее. Девочка потихоньку стала протискиваться в сторону задних рядов, надеялась все-таки убежать. Не тут-то было. Вместе с другими заключенными ее погнали по знакомому Зеленому переулку. К яме.

К приходу последней партии обреченных овраг был завален трупами. Лязг оружия сопровождался криком детей и их несчастных матерей. В воздухе повисли слова молитвы о спасении на идиш. Но кто их слышал? Сердце Берты замерло от страха, девочка мысленно прощалась с жизнью. Подогнулись колени и …наступила кромешная мертвая тишина.

Когда «расстрелянная» очнулась, в первый момент не поняла, где находится и что с ней произошло. Тем более не знала, как давно вышла из дома. Чувствовала только давящую тяжесть во всем теле. Через несколько минут пришла в себя и догадалась, что, видимо, отключилась, потеряла сознание от ужаса. Это и спасло.

Бедняжка лежала лицом вниз и не могла поднять головы, каждое движение давалось с трудом и вызывало сильную боль в висках. Ценой неимоверных усилий Берта высвободила одну руку, потом – вторую, потянулась вперед и медленно-медленно, по сантиметру начала освобождаться из-под трупов. Доползла до кустов, окружавших овраг. Под ними, голыми, без листьев, пролежала, казалось, целую вечность.

Дождалась полной темноты. Только убедившись, что ближайшая улица пуста, прячась за углами, короткими перебежками начала пробираться к дому. Счастье, что мама оказалась жива и ждала на чердаке. Коротко спросила:

— Почему-то вся мокрая, и нога болит.

Мокрой Берта была от талой воды и крови. Мама силой заставила девочку переодеться и укрыла одеялом, попыталась накормить. Но у бедняжки не было сил жевать. Очень хотелось пить, но не могла сделать и глотка, зубы стучали о жестяные края кружки, ходуном ходили руки. Опять спас сон – глубокое забытье в температурном жару. Хася всю ночь просидела рядом с дочерью, боялась, что та будет стонать в бреду и привлечет чье-то внимание. Обошлось. Уже в который раз Берта, изо дня в день балансирующая на тонком волоске, отделяющем жизнь от смерти, избежала уготованной ей страшной участи.

Увы, впереди ждали следующие погромы, один страшнее другого, фашисты могли нагрянуть в любой дом в любую минуту. В начале 1943 года один из гестаповцев ранил девочку железным штырем в плечо. Оно вспухло и гноилось. Состояние Берты было настолько плачевным, что, казалось, без медицинской помощи ей не выкарабкаться. Единственным болеутоляющим и противовоспалительным средством был подорожник, листья которого Хася прикладывала к кровоточащей язве. И на этот раз молодой организм оказался изобретательнее смерти. А главным лекарством – желание жить, которое было сильнее жажды и голода.

ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

От внезапных налетов губителей узники гетто спасались, как могли. Уже после первых акций начали устраивать в домах тайники, которые называли схронами или «малинами». Схроном мог быть заваленный хламом и старыми тряпками угол чердака, подвал с замаскированными входами, двойная стенка.

Была такая и в доме, где жили Берта и Хася. Вход в «малину» закрывало зеркало. Когда начался погром, во время которого была ранена девочка, мать с дочерью успели-таки заскочить в тайник. Саму квартиру оставили открытой. Это тоже было своеобразной отвлекающей уловкой, рассчитанной на психологию гитлеровцев и их помощников. Ведь как те могли подумать? Если дверь отворена, значит дом пуст, и искать в нем кого-то нет смысла.

Перепуганные мама с дочкой сидели в своем убежище ни живы, ни мертвы, боялись пошевелиться, даже рты широко открыли, чтобы никто посторонний не услышал дыхания. Не услышали. Два полицая обошли всю квартиру и никого в ней не обнаружили. Перед уходом полицаи помочились на стену, за которой прятались беглянки. Вонючие брызги летели сквозь щели Хасе в лицо, ей хотелось скорее отмыться, но не могла даже пошевелиться. Просидели в напряженном ожидании несколько часов, до самого вечера. Потом не могли встать и двинуться с места, не слушались одеревеневшие от долгой неподвижности ноги.

Тот день стал последней каплей, переполнившей чашу Бертиного терпения. В миг, когда опасность миновала, девочка окончательно решила для себя: надо бежать. С этой мыслью и спать ложилась, и просыпалась. Даже иногда бубнила вполголоса:

Услышал как-то сосед, прокомментировал:

— Ишь какая героиня нашлась! Гестапо побыстрее тебя будет. Попадешь туда – кожу с живой сорвут.

СТРЕЛЯЮЩАЯ МИШЕНЬ

Именно страх перед гестапо и парализовал многих из тех, что мечтали об освобождении и борьбе, но морально не были готовы к побегу. Нельзя забывать и об изобретательности врагов. Зачастую они подсылали провокаторов. Те якобы выводили людей в леса, а на поверку оказывались добровольными помощниками фашистов и в конечном счете сдавали всех за мизерное денежное вознаграждение.

Но в гетто было настоящее подполье, реальные люди, связанные с партизанами. Берта догадывалась об этом. Девочкой она была сообразительной и понимала, что неспроста к соседу Израилю Лапидусу приходят какие-то люди, которые о чем-то тихо беседуют за закрытыми дверями. Лапидус, кстати, первым и вывел Берту на подпольщиков. Другие ниточки она нашла сама, познакомившись с парой молодоженов Лидой и Зямой. Однажды Зяма вызвал девочку на откровенный разговор и поручил ей опасное дело – распространять листовки. Конечно, не приклеивать на стены, как объявления, а заталкивать в щели у порогов. Желательно – подальше от собственного дома.

Берта хорошо помнит, как прочла первый запрещенный текст. Это была отпечатанная на машинке сводка Совинформбюро, к которой рассказывалось о действительном положении дел на фронтах. Оказалось, что Москве уже не грозила опасность, а на некоторых направлениях советские войска перешли в наступление. А ведь немцы распространяли в Минске и гетто совсем другую информацию, дескать, и столица давно Германией захвачена, и Ленинград – под пятой гитлеровцев, и Красная армия разгромлена. Все эти лжеданные фашисты публиковали в газетах, издававшихся на оккупированных территориях. Прочтя подобное, люди могли воевать, бежать, сопротивляться? Где скроешься, если враг – везде: и в городах, и в лесах, и на проселочных дорогах?

Берта, увидев листовку, была потрясена. Спросила:

— Конечно, — ответил Зяма.

Так маленькая узница стала подпольщицей, с наступлением темноты несколько вечеров подряд выходила из дому с тоненькой пачкой взрывоопасных листков. Однажды встретила на улице одноклассника. Он заговорщицким шепотом произнес:

— Хочешь дам тебе что-то почитать?

Берта увидела в руках юноши знакомую бумагу, из тех, что сама разносила. Но, как истинный конспиратор, не «раскололась», изобразила на лице неподдельное изумление.

Оскорбительными считает Б.Д.Меламед рассуждения о покорности евреев, содержавшихся в многочисленных гетто. Дескать, они даже не пытались сопротивляться и безропотно шли на смерть. Кто-то, конечно, не сопротивлялся. Сломленные, в основном, люди, потерявшие семьи в страшной «мясорубке». Хочет ли жить мать, на глазах которой погибли дети? Такая и смерть примет как избавление.

Но очень многие продолжали бороться, бежали в леса, уходили в партизаны, в составе отрядов вступали в схватку с врагом. Илья Эренбург, после войны побывавший в Белоруссии, когда-то писал: «Немцы думали, что еврей это мишень. Они увидели, что мишень стреляет. Немало мертвых немцев могли бы рассказать, как воюют евреи».

Воевали в составе партизанских отрядов и братья Берты. Сама она медленно, но верно приближалась к осуществлению мечты.

Берта Давидовна хорошо помнит приготовительные хлопоты перед решающим шагом. За несколько дней до предполагаемого побега Зяма позвал девочку во двор и предложил ей вместе разобрать поленницу. Для чего – Берта не понимала, но к тому времени уже привыкла не задавать лишних вопросов. Парень молча занес короткий обрубок в дом, легонько ковырнул его ножом и извлек из куска дерева наган. Патроны к нему хранились за толстой рамой, обрамляющей окно. А под кроватью, в старой коробке, лежала разобранная пишущая машинка. Её Зяма намеревался прихватить с собой в партизанский отряд.

Четвертого сентября 1943 года неразлучная троица Берта, Зяма и его подруга Лида тронулись к месту, где была назначена встреча с другими потенциальными беглецами. Туда же пришла из леса Циля Клебанова. Она совсем не была похожа на еврейку: круглолицая, светловолосая, с серыми глазами, небольшого росточка, коренастая. Эта обманчивая внешность и помогала девушке выводить из гетто сотни людей. А еще – отличное знание всех близлежащих дорог и тропинок, ведь Циля партизанила как раз в том районе, где до войны работала учительницей.

В секретном доме собрались 16 человек. Циля – семнадцатая. Берта очень жалела, что мама не пошла с ней, не верила в спасение. Только сказала дочке:

— Если доберешься до партизан, пришли записку. Тогда, может быть, и я решусь…

Шли не с пустыми руками. Несколько мужчин чудом добыли оружие: два нагана, три пистолета, обрез, винтовку и одну гранату. Молча, сосредоточенно слушали инструктаж: двигаться по одному ползком под надрезанной колючей проволокой, в городе идти по мощеной камнем мостовой, а не по скрипучему деревянному тротуару, если будут стрелять, смотреть и бежать только вперед, за проводником.

В три часа ночи залегли в траву, приняли готовность номер один. Долго прислушивались к шорохам и …в решительный момент беглецов вспугнул шелест шин, неподалеку проехала армейская машина. «Мероприятие» пришлось отложить до следующей ночи. С чувством горечи разошлись по домам.

Назавтра повторили попытку. Как и было задумано, друг за другом протиснулись под заграждением, приближались к окраинам. Тут группу нагнали звуки выстрелов. Берта не думала о нагоняющей опасности, смотрела только на крепенькую ловкую фигурку Цили. Бежали долго, сначала – по темным улицам, потом – через ржаное поле, за которым укрытием, спасением чернел густой лес. Судьбоносный для каждого из беглецов «кросс» был в сущности смертельно опасным балансированием над пропастью. Оступившись, легко было сорваться в небытие. Но впереди как маяк, освещающий в трудном плавании путь морякам, манили спасение и свобода.

В конце поля, уже рядом с деревьями, обессиленные, упали в траву. Но разлеживаться было некогда, после десятиминутной передышки встали и двинулись дальше. Только в зарослях остановились, и Циля проверила, все ли на месте. Двоих не досчитались. Что с ними стало? Нагнала ли пуля? Вернулись, испугавшись пальбы, в гетто? Берта не знает.

В Налибокскую пущу, к партизанам, пробирались в течение нескольких суток. Когда дошли, не верили счастью своему. Приветствия грозных с виду бородатых мужчин звучали лучше музыки. Царским казалось угощенье. Хлеб и молоко – вкуснее и слаще изысканных довоенных деликатесов. А главное – свобода. Берта в своих записях сравнила ее со здоровьем: и того, и другого не замечаешь, пока они есть, ценишь, лишь потеряв.

Конечно, обретенная свобода не означала и не гарантировала безопасности. Берта, которой к тому времени едва исполнилось 16, участвовала и в перестрелках, и в ночные дозоры ходила, и разбирала наравне со старшими товарищами рельсы, и взрывчатку под железнодорожные пути подкладывала. Чтобы не дать фашистам беспрепятственно продвигаться по оккупированной территории, чтобы горела земля под их ногами.

Только здесь, в лесу, Берта узнала о героической гибели братьев. Первым пал Боря. Был тяжело ранен в живот при попытке взорвать немецкий эшелон. Так, наверняка, и лежал с развороченными снарядом внутренностями, корчась от страшной боли. Берта старалась не думать о последнем часе братишки, жутко было представлять его муки воочию. Яша был застрелен в бою.

Черный посмертный список семьи Фринляд пополнился еще двумя именами.

А маме все-таки удалось спастись, она бежала со следующей партий тоже в сопровождении Цили, с которой младшая дочка передала Хасе записку. Такого содержания: «Это твой последний шанс. Если не уйдешь, я о тебе никогда не вспомню». Ультимативно, категорично, жестко, даже жестоко. Но Берта очень хорошо знала характер матери, понимала, что только так можно подвигнуть ее к решительным действиям.

Почти год девушка партизанила, спала в обнимку с карабином. Там же, в отряде, познакомилась с будущим мужем Ароном.