Двойная жизнь Бориса Пастернака

Так начинают. Пастернак мог и не быть поэтом. «Многим, если не всем, обязан отцу, академику живописи Леониду Осиповичу Пастернаку, и матери, превосходной пианистке», – писал он в биографии. Родившись 10 февраля 1890 года в Москве, куда семья переехала из Одессы, он с детства пробовал рисовать, в юности шесть лет серьезно занимался музыкой, учился философии.

И вдруг резко ушел в поэзию в начале 1910-х. «. Боря начал поздно. Но и это еще не все! Мало того, что он взялся за стих, не имея маленького опыта (в пустяках хотя бы!), но он тащил в стих такое огромное содержание, что оно в его полудетский (по форме) стих не то что не лезло, а, влезая, разрывало стих в куски, обращало стих в осколки стиха, он распадался просто под этим гигантским напором», – писал Сергей Бобров, коллега по поэтическим группам «Лирика» и «Центрифуга».

«Роды» продолжались долго, лишь свою третью книгу «Сестра моя – жизнь», написанную в 1917-м и изданную чуть позже, он считал началом своего «пробуждения». Здесь определилась его роль в советской литературе. Дело в том, что Пастернак – это своего рода Маяковский, который не пошел на площадь вытрясать из себя личность в угоду пролетариату, а старался внимательно наблюдать за своими ощущениями и передавать их с максимальной точностью. Потому по «Сестре» очень точно можно представить (не на уровне фактов, но обоняния, осязания и прочего), чем было лето 1917-го. И громким:

Милиционером зажат В кулак, как он дергает жабрами, И горлом, и глазом, назад, По-рыбьи, наискось задранным!

О, верь игре моей, и верь Гремящей вслед тебе мигрени! Так гневу дня судьба гореть Дичком в черешенной коре.

Так что Пастернак был и поэтом, и обычным человеком. Говорил и о восстаниях, и о том, как тяжел разрыв с любимой. Гениальным мастером стиха и гражданином, которому надо еще и просто жить. Какое-то время обе эти роли успешно уживались в нем – молодость! А в 20-х наступает новая пора, когда постреволюционная разруха (она же неопределенность) оказывается созвучной и той и другой ипостаси. Везде – суета. Пастернак прописан в коммуналке, в бывшей отцовской мастерской, он постоянно переводит. Жена похожа на него – художница Евгения, ей тоже нужно место для работы. Многие заботы о доме он берет на себя.

Таким образом, он становится вторым Маяковским, но не идет на площадь, а просто пишет о том, что видит и помнит. 20-е годы – время больших поэтических форм.

Две из них особо важны для понимания Пастернака. Поэма «Девятьсот пятый год», посвященная эпохе первой революции. «…На эту относительную пошлятину я шел сознательно из добровольной идеальной сделки с временем», – писал он Константину Федину. Привычная самокритика, стихи все равно отличные:

Лето. Май иль июнь. Паровозный Везувий под Лодзью. В воздух вогнаны гвозди. Отеки путей запеклись. В стороне от узла Замирает Грохочущий отзыв: Это сыплются стекла И струпья Расстрелянных гильз.

Потому что это прекрасный рифмованный репортаж, в котором нет самого героя. Он смотрит на происходящее и каждый всплеск награждает эмоциональными эпитетами.

И «Лейтенант Шмидт», где – удивительно! – главный герой, один из лидеров восстания в Севастополе 1905 года, который стал героем, не веря в победу и противясь кровопролитию. Закрутило, завертело и к осанне привело. Практически жизнь самого автора вкратце.

Смерчи беснуются без устали. Очевидно, что дикая литературная скачка и необходимость «переключаться» утомили писателя. Наркотик революции прекратил действие.

Он считал, что скоро силы его оставят. Неслучайно в 1929-м вышел сборник «Поверх барьеров», в котором были собраны дореволюционные стихи, прошедшие личную цензуру. «Сестра моя – жизнь» и следовавшие после нее «Темы и вариации» также были переизданы в виде «Двух книг». Таким образом подводились, возможно, последние итоги.

В 1930-м он писал родителям: «Я боюсь, что языком совершенно непобедимая тяжесть и еле преодолимый сердцем мрак так сильно сказались на мне, что от искусства у меня ничего не осталось. какой-то безысходный, не тот, лирически молодой, а окостенело разрастающийся автобиографизм все теснее охватывает все, что я делаю. И тут кончается искусство».

Кто-то должен был взять на себя заботу о Человеке. Спасителем оказалась Зинаида Нейгауз, с которой Пастернак познакомился в январе 1929 года. Она сказала, что на слух не очень поняла его стихи. И тот ответил, что готов писать проще. Так родился сборник «Второе рождение»:

Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Серый день в сквозном проеме Незадернутых гардин. Хлопья лягут и увидят: Синь и солнце, тишь и гладь. Так и нам прощенье выйдет, Будем верить, жить и ждать.

Нейгауз стала ему женой и делала для его комфорта все возможное. Лишь бы он творил. Она даже смирилась с последнею любовью, Ольгой Ивинской, взявшей на себя заботу об издательских делах.

Можно ли осуждать Пастернака за то, что в 1930-е годы отказался от роли певца эпохи? Нет, потому что она ему была неприятна. К тому же он не хотел губить свой талант творца, говорящего с вечностью, ради единовременной попытки. Его друг Маяковский ушел в глашатаи, а закончил самоубийством. А Маяк, говорят, пастернаковскому гению завидовал…

Характерно, что мандельштамовские стихи «Мы живем, под собою не чуя страны…» Пастернак в личном разговоре с поэтом назвал «самоубийством»: «То, что вы мне прочли, не имеет отношения к искусству». И добавил, что тот ему стихотворение не читал, а он его не слышал.

Но нельзя сказать, что Пастернак не видел происходящего вокруг или совсем уж соглашался со всем этим. Он защищал Мандельштама в разговоре со Сталиным, заступался за Гумилевых, отказался подписать письмо с одобрением расстрела Тухачевского. Писал Пильняку:

Иль я не знаю, что, в потемки тычась, Вовек не вышла б к свету темнота, И я урод, и счастье сотен тысяч Не ближе мне пустого счастья ста? И разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не подымаюсь с ней? Но как мне быть с моей грудною клеткой И с тем, что всякой косности косней?

К чему стрелять из рогатки, если можно быть символом пацифизма?

Но быть живым, живым и только. Зимой 1945/1946-го, начав работу над «Доктором Живаго», Пастернак внутренне примирился с душевным разладом.

История врача, который теряет любимых и родных из-за нищеты, репрессий, голода, душевных терзаний. История России от начала века до 1929 года, увиденная глазами ее гражданина.

В это время исчезает не только двойственность его натуры, но и неоднозначность его положения в литературе. В газете «Культура и жизнь» прозвучали следующие фразы: «реакционное отсталое мировоззрение», «живет в разладе с новой действительностью», «советская литература не может мириться с его поэзией». Говорят, в 1955-м поэт даже проходил участником диверсионной организации работников искусств (вымышленной), наряду с Мейерхольдом и Бабелем. Однако его до сих пор не трогали. К тому времени он постоянно жил на большой даче в Переделкине, вдали от Москвы и Кремля.

По сути, Пастернак сочинял «Живаго» всю жизнь – такие вещи, как «Аппелесова черта», «Письма из Тулы», «Детство Люверс» и многое другое, были попытками создать роман. Пастернак постоянно обещал, что вот из этого куска он разовьет крупное произведение: «В области слова я более всего люблю прозу, а вот писал больше всего стихи. Стихотворение относительно прозы – это то же, что этюд относительно картины. Поэзия мне представляется большим литературным этюдником».

А еще проза – это примирение воздушного и земного Пастернака. Роман занял десять лет. Параллельно шла работа над переводами трагедий Шекспира, «Фауста» Гете, поэтов Грузии. Писались и стихи – совсем другие, скажем так, более прозаические, близкие к классической русской поэзии, рассудительности, народничеству, славянофильству. Он стал говорить с читателем так, чтобы «всем было понятно»:

Все нынешней весной особое, Живее воробьев шумиха. Я даже выразить не пробую, Как на душе светло и тихо.

«Живаго» даже был предложен Гослитиздату и журналу «Новый мир» – сам Пастернак указывал на то, что «роман был отдан в наши редакции в период печатания произведения Дудинцева и общего смягчения литературных условий». Казалось, сейчас можно сказать многое, что не было высказано ранее – и потому, что не хватало времени. И потому, что нельзя было. Журнал отказался – якобы из-за непонимания автором роли Октябрьской революции и участия в ней интеллигенции. С издательством дела тоже шли ни шатко, ни валко. Роман вышел в Италии.

И если вы не ставите цель изучить творчество Пастернака, но понять его самого, романа может быть и достаточно. Потери, разочарования, огромная Россия, тихая смерть в трамвае, когда другие уходят вперед, к репрессиям и войне, – это не просто разговор писателя с собой, это диагноз всей интеллигенции, которая то пыталась стать пролетариатом, то замыкалась в себе, то строила воздушные баррикады. Долгая исповедь, написанная языком беллетристики и поэзии. Человека и поэта.

Почему Пастернаку так везло в жизни? Он прожил относительно спокойно, его не вызывали на допросы в КГБ, не отбирали жилье, разрешали зарабатывать литературой, печататься… Наверное, людям, которые работали и жили «в духе времени», только к концу его жизни стало понятно, насколько иным он был. Или поэту просто больше позволялось, чем писателю? Нет, просто у него был очень сильный инстинкт самосохранения. Часто входивший в противоречие со стихией, которой он был одержим.

Роман опередил свое время, и эта победа стихии над самосохранением стоила Пастернаку жизни. «Живаго» превратился – стараниями советской и западной пропаганды – в политическое произведение. И Нобелевская премия, на которую, в общем-то, Пастернака выдвигали уже давно (ежегодно с 1946 по 1950 год, в 1953 и 1957 году), связывалась исключительно с этим текстом.

Казалось бы, вот наступила гармония в его душе, прими, Россия! Но непонимание, отторжение романа, в котором нет плакатности или максимализма (как можно было бы подумать, изучив «Живаго» только по письмам трудящихся, поступавших в газеты во время травли писателя), безусловно, ослабило его. В 1960 году он умер от рака легких.

Какое место занимает Пастернак в российской истории сегодня? Он может тебе в глаза сказать вещи, которые ты сам не мог расковырять настырной ложкой бессонницы. Пастернак – это антибиотик, который впитал все горести и радости переменчивой России. И, не стесняясь, показал всю антигероическую сущность писателя, поэта, публициста. Мы постоянно делаем из творцов идолов, не понимая, что они болеют теми же болезнями, что и люди, которые не написали в жизни ни строчки. Просто они находят лекарство и дают его нам – в виде своих произведений.

Принимать следует осторожно. И ни в коем случае не уговаривать себя читать через силу.