Фауст (Гёте; Холодковский)/Часть первая/Сцена 10. Дом соседки

Господь с тобой, мой муж! Скажу правдиво: Ты поступил со мной несправедливо! Пропал куда-то с буйной головой, И жить теперь мне суждено одной! А чем его я в жизни оскорбила? Свидетель бог, как я его любила!

Давно уж он и умер, может быть! О смерти б хоть свидетельство добыть.

Гретхен, что с тобою?

Колена гнутся подо мною: В шкафу я вновь ларец такой Нашла, с чудесною резьбой; А вещи — просто загляденье И лучше прежних без сравненья.

Ты матери о том не говори, А то опять снесёт на покаянье!

Ах, погляди! Ах, посмотри!

Ах ты, счастливое созданье!

Что толку в том! Ведь в них не смею я Ни погулять, ни в церкви показаться…

А ты бывай почаще у, меня: Тихонько здесь ты можешь наряжаться. Пред зеркальцем повертишься часок: Вот нам и радость будет, мой дружок! А там, при случае — ну, в праздник, что ли, — станем Мы вещь за вещью в люди надевать: Цепочку, серьги там… Твоя старуха-мать И не заметит их; а то ведь и обманем!

Но кто два ящика поставил мне? Тут дело чисто не вполне.

Ах, боже мой, не мать ли уж за мною?

Какой-то господин; сейчас ему открою.

Прошу простить меня, Что прямо к вам вхожу я так свободно.

Я к Марте Швердтлейн.

Марта — это я. Что, сударь, будет вам угодно?

Благодарю: теперь я знаю вас; Но барышня в гостях у вас сейчас… Итак, прошу прощенья за помеху. Я к вам зайду попозже: мне не к спеху.

Вы, сударь, приняли за барышню её? Подумай, что за честь тебе, дитя мое!

Ах, вовсе нет! Я девушка простая… Вы чересчур добры… Цепочка золотая И эта брошка — не моя.

Сударыня, судил не по цепочке я! Осанка, взгляд ваш — как у дамы знатной. Так я могу остаться? Как приятно!

Ну что ж, какую вы приносите мне весть?

О, как желал бы я вам лучшую принесть! Да, тяжело слова мне выговорить эти: Ваш добрый муж велел вам долго жить на свете.

Он умер? Мой Дружок, супруг мой дорогой! Ах, я не вынесу! За что беда такая!

Ах, Марта, не тужи, утешься, дорогая!

Угодно ль выслушать рассказ печальный мой?

Нет, лучше жить, любви совсем не зная: Я б умерла от горести такой!

Нет худа без добра, и нет добра без худа!

Скажите ж, как и где он дух свой испустил?

Лежит он в Падуе [1] , там, далеко отсюда, Его святой Антоний приютил. Он спит теперь сном вечным и отрадным В священном месте, тихом и прохладном.

Что ж поручил он вам?

Мне долг велит Большую передать вам просьбу: непременно Просил он отслужить три сотни панихид. Карманы ж у меня пустые совершенно.

Как? Ни одной монетки? Ни одной Вещицы? Да любой мастеровой В своей котомке что-нибудь приносит На память в дом и делится с женой; Скорей не ест, не пьёт и милостыню просит!

Мадам, мне очень жаль; а впрочем, ваш супруг Не расточитель был. Он вынес много мук, Когда в грехах своих он каялся душевно И жаловался всем, как жизнь его плачевна.

О, как несчастны люди! За него Я помолюсь от сердца моего.

Вы замуж выйти хоть сейчас достойны: Такое вы премилое дитя!

Ах нет, мне рано.

Будьте в том спокойны, И поручусь вам чем угодно я, Что лучший кавалер обрадовался б счастью Такую прелесть обнимать со страстью.

Обычай скромный наш на это не похож.

Обычай или нет — бывает это всё ж!

Ну, продолжайте же!

Я был при смертном ложе Супруга вашего: под ним всегда была Солома лишь одна навозная, но всё же Он умер во Христе, кляня свои дела. «Увы! — он восклицал, — достоин я проклятья За то, что бросил так жену и все занятья! Воспоминание об этом — казнь моя! Ах, если бы жена грехи мне отпустила!»

Мой добрый муж, давно я всё тебе простила!

«Но, видит бог, она ещё грешней, чем я!»

Он лжёт! Бездельник! Лгать у гробового края.

О да! Поверьте мне, подумал сам тогда я, Что это бредил зря в предсмертных муках он. Он говорил: «Я жил не праздно, не зевая, В трудах больших детей и хлеб свои добывая, Ел только чёрствый хлеб, измучен, истощен, Но и того не мог ни разу съесть в покое».

А всю мою любовь, денное и ночное Страданье он забыл? Вся верность — нипочем?

О нет, он свято помнил обо всем! Он говорил: «Из Мальты уезжая, Молился я о детях, о жене — И милость небо ниспослало мне: Нам в море барка встретилась большая Турецкая, которая везла Несметные сокровища султана. Напали мы, и храбрость верх взяла, И мне уделена частичка тут была При дележе богатства басурмана».

Ах! Где ж он деньги дел? Быть может, их зарыл?

Ну, денег тех искать — что ветра в поле! Когда потом в Неаполе он был И здесь, как гость, покучивал на воле, Им крепко занялась красавица одна; И вот участье приняла она Столь близкое в его печальной доле, Что он её любовь и верность оценил И знаки нежности до гроба сохранил.

Подлец! Мерзавец! Вор! Враг своего семейства! Ни горе, ни нужда, ни смертный час — ничто Не сокрушило в нём бесстыдства и злодейства!

Ну, вот и умер он зато! На вашем месте я, даю вам слово, Всего лишь год бы траур поносил, А там бы мужа стал искать другого.

Увы, каков мой первый был, Навряд ли я найду второго! Такой он был милейший дурачок! Любил он только жен чужих, к несчастью, Вино чужое пил где только мог, Да был бродягою, да был ещё порок: Игре проклятой предан был со страстью.

И только? Что ж, когда и вам Он позволял, что делал сам, Так жить с ним было превосходно! С таким условьем с вами нам Ударить можно по рукам.

Насмешник! Вам шутить угодно.

Удрать теперь: у ней такая прыть, Что даже чёрта рада подцепить.