Солдат Чонкин снова на тропе войны

Только у читателей "Известий" есть возможность первыми прочесть отрывок из новой книги Владимира Войновича. Писатель закончил трилогию про солдата Ивана Чонкина, над которой работал почти 50 лет. В сентябре выходит третья, заключительная часть романа, в которой легендарный герой попадает в Америку.

Писатель Владимир Войнович:"Ваня и Нюра - мои Ромео и Джульетта"

Обозреватель "Известий" Наталья Кочеткова поинтересовалась у Владимира Войновича, что приведет Чонкина в Америку и против чего направлено сатирическое перо автора в окончании трилогии.

В конце сентября к своему 75-летнему юбилею Владимир Войнович выпускает завершение трилогии "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина". Солдат-недотепа оказался ключевой фигурой в жизни автора: как и Чонкин, Войнович не понаслышке был знаком с крестьянским трудом, как и его герой, служил в авиации. После того как первые главы книги стали ходить в рукописях, Войнович оказался в опале и в конечном счете был выдворен из страны и лишен гражданства. Вторая часть "Чонкина" была написана в 1975 году. С тех пор писатель время от времени возвращался к своему герою, не оставляя намерений завершить трилогию. Через 49 лет после появления на свет солдата Чонкина в издательстве "Эксмо" выходит в свет третья заключительная часть "Перемещенное лицо".

вопрос: Зачем вы снова вернулись к Чонкину, и как он вдруг оказался в Америке?

ответ: Первые части "Чонкина" когда-то очень сильно повлияли на мою судьбу: меня исключили из Союза писателей и выгнали из СССР.

Сначала я хотел довести Чонкина примерно до 1956 года. Он попадает в лагерь, а после амнистии 1956 года его реабилитируют. Но когда я попал на Запад, то увидел, что там этих Чонкиных полно. Это люди из так называемой "второй волны" эмиграции. Бывшие военнопленные, которые попали в плен к немцам и после войны не вернулись. Они стали так называемыми "перемещенными" лицами, displaced persons.

Это были простые солдаты из Тамбовщины, из Омска, из Томска. В Англии есть целые поселения таких людей, в Америке, где-то между Нью-Йорком и Филадельфией, есть ферма, что-то вроде станицы, они ее называют "фарма Рова", огромное поселение, где живут вот такие жертвы войны. Говорят на ужасном языке - смеси краснодарского диалекта с pigeon English, коверканным английским. Это очень простые люди - сапожники, плотники. Я и подумал - вот она судьба Чонкина. Так он у меня и стал американцем.

в: На первого "Чонкина" было принято наклеивать ярлычок сатирического антитоталитарного романа, манифестации гражданской позиции автора. Третий "Чонкин" тоже сатира? Тогда против чего направлена?

о: Давайте выкинем все ярлыки. "Чонкин" вообще был задуман как лирическая история, как история любви Вани и Нюры. А сатира получилась, потому что я описывал советскую действительность. Сама действительность сатирична, а Ваню и Нюру никто высмеивать и не думал, наоборот, они очень трогательны. Просто жизнь у меня была такая, что она обостряла мои сатирические наклонности.

Роман не писался с целью свержения советской власти или даже критики советской власти. Я хотел описать судьбу двух людей. Но ведь если вы описываете обыкновенную советскую семью, где ночью кого-то арестовывают и уводят, жену сажают как члена семьи контрреволюционера - это же все равно будет сатира. Если действительность такая.

в: То есть третий "Чонкин" совсем не сатирический?

о: Там есть сатира, но не только она. Я не люблю чистую сатиру. Не очень люблю Салтыкова-Щедрина. Мне многие говорят, что я его ученик - я не его ученик. У него я люблю один роман "Господа Головлевы", где тоже есть сатирический момент, но главное там живой образ. И мне нужно, чтобы характеры были живые, чтобы люди, когда читают, верили, что так и было. Поэтому "Чонкин" - гимн любви, а сатира вторична, это фон, на котором все происходит.

в: Для гимна любви берут Ромео и Джульетту, а не маленьких смешных человечков.

о: Они и есть Ромео и Джульетта, но в других условиях. Беззаветная любовь Нюры к Чонкину проявляется в третьей книге более очевидно. Это огромная любовь, пронесенная через всю жизнь. Чонкин встречает других женщин, но Нюра в его душе тоже пронесена через всю жизнь. У Гоголя в "Старосветских помещиках" тоже большая любовь. Хотя на первый взгляд два совершенно заурядных человека.

Народные герои войны

1. Солдат Йозеф Швейк

Героя книги Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка" врачи признали "официальным идиотом" и "слабоумным симулянтом". Получив повестку при очередном приступе ревматизма, он решил идти "на войну в коляске". И чудом пробрался в 91-й пехотный полк, чтобы "служить государю императору до последнего вздоха".

2. Рядовой Семен Бумбараш

На Первую мировую войну герой повести Аркадия Гайдара Семен Бумбараш попал по всеобщей мобилизации, когда на фронт брали всех подряд. Гайдару нравилась фамилия героя, напоминавшая "отзвук барабана", к тому же она как нельзя лучше характеризовала самого Бумбараша. Эта роль дурашливого солдата, напевавшего озорные и душевные песенки в фильме "Бумбараш" ("Наплевать, наплевать, надоело воевать"), стала одной из лучших у актера Валерия Золотухина.

3. Солдат Василий Теркин

Герой поэмы Александра Твардовского появился в годы войны в газетных колонках для поддержания духа защитников Родины. Многие пытались найти, кто прототип этого неунывающего балагура. Но Теркин - образ собирательный, такие парни "в каждой роте есть всегда". Самая известная цитата - "Нет, ребята, я не гордый. / Не загадывая вдаль, / Так скажу: зачем мне орден? / Я согласен на медаль".

4. Станислас Лефорт из "Большой прогулки"

Герой Луи де Фюнеса вообще-то работал в Парижской опере и к военному делу имел самое отдаленное отношение. Но война всех заставила встать под ружье, вот и ворчливый Станислас Лефорт нацепил каску и отправился налаживать контакт с французским Сопротивлением. Накануне боя Станислас себя подбадривал: "Вас прострелим насквозь! И вас прострелим насквозь! Ох, и изрешетим вас. ".

5. Отставной солдат из сказки "Марья-искусница"

В незапамятные времена, когда на Руси-матушке в солдаты забривали аж на 25 лет, возвращался со службы отставной солдат. Но без приключений добраться до дому ему не удалось: маленький Иванушка затащил служивого в царство к Водяному, укравшему Марью-искусницу. С помощником парнишка не промахнулся: весельчак, мастер на все руки и лучший друг животных, солдат оказался еще и изрядным барабанщиком, а Водяной, как назло, терпеть не мог ударных инструментов.

Краткое содержание предыдущих частей

Красноармеец последнего года Иван Чонкин, низкорослый и кривоногий, привычный к деревенской жизни и неспособный освоить строевую подготовку был отправлен в деревню Красное для охраны неисправного самолета. Там Чонкин повстречал одинокую девушку-почтальоншу Нюрку Беляшеву, у которой недолго думая и поселился. Но пожить ему спокойно не удалось - началась война.

В тот момент, когда по радио транслировалась речь Сталина, Нюркина корова забралась в огород к соседу Гладышеву, мичуринцу-селекционеру, положившему годы на выведение гибрида картофеля и помидора, и съела диковинное растение. Гладышев обратился Куда Надо и к Кому Надо с анонимным донесением о скрывающемся в деревне дезертире, развратнике и хулигане Чонкине.

Капитан НКВД Миляга направил в деревню всех своих семерых сотрудников районного отдела для ареста дезертира. Чонкин прострелил ягодицу одному из нападавших, и деморализованные криками несчастного чекисты сдались. Чонкина арестовали и посадили в тюрьму, откуда ему в конце второй части удалось бежать, и он отправился искать свою Нюрку.

"Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина"

Часть III "Перемещенное лицо"

Пытливый читатель не может не задаться вопросом, а где же Чонкин пропадал все это время? Как приговоренный в начале войны к смертной казни и бежавший из тюрьмы, оказался он вновь в летной части? Причем не в какой-нибудь летной части, а в той, что была под командованием все того же Опаликова, встретившего войну подполковником, а закончившего полковником и ко всем орденам своим многочисленным прибавившим золотую геройскую звездочку?

Если рассказывать обо всем пути, пройденном нашим героем по дорогам и тропам войны, обо всех его приключениях, то слишком длинным получится наш рассказ. Поэтому пройдемся пунктиром.

Оставшись вдвоем в районе Долгова Чонкин и Клим Свинцов конец осени и начало зимы провели в лесу, перемещаясь по нему бесцельно, словно медведи-шатуны, и за зверей принимаемые местными жителями, заходившими в лес для заготовления грибов, ягод или дров. Среди деревенского населения в данной округе ходили в то время слухи о том, что с началом войны в местных лесах появились партизаны, а также в значительных количествах медведи, лешие и обезьяны. Да они, оборванные, голодные и холодные и в самом деле стали похожи на каких-то зверей. Чонкина узнать еще было можно, у него бороденка отросла татарская, редкая, не скрывавшая основных черт лица, а вот Свинцов до бровей зарос рыжей и грязной шерстью, да такой густой, что прежде, чем разглядеть что-нибудь, шерсть эту на глазах раздвигал руками. Некоторые люди принимали наших беглецов не за зверей, а за диких партизан, хотя им не до партизанства было, а только бы не попасть при этом ни к нашим, ни к немцам и как-нибудь прокормиться. Другие на их месте с голоду бы околели, но они были люди, выросшие в природе и бывшие частью ее, к тому же имели при себе винтовку с патронами. Как-то все же питались. То птичку подстрелят, то гриб сорвут, то бруснику соберут. Костер развести – огонь древним способом, с помощью кресала и камня добывали. Нашли где-то каску немецкую еще с первой мировой войны, ржавую и с дыркой от пули. Дырку куском портянки заткнули, превратили в кастрюлю. Тряпка, намокнув, не прогорала. Варили грибной суп из опят (их в тот год видимо-невидимо уродилось), компот и травяные отвары. Спали, не снимая шинелей, на сырой земле. Пока жить было можно, но как–то ночью подморозило, а утром глянули: опята, все разом, почернели и сникли. Кочки покрылись тонкой ледяной коркой, брусника под ней выглядела, как под стеклом в музее. В музее Чонкин бывал лишь однажды, когда комендантскую роту возили в город и там показывали как раз под стеклом клыки вымерших животных, наконечники копий и украшения тогдашних людей. И там же, он запомнил, были такие бусинки, вроде как раз брусники, и так же лежали под стеклом, поблескивая. Зима наступала, возникала задача как-нибудь ее пережить. Хотели вырыть землянку, но инструмента, более подходящего, чем штык, не было. Однако судьба оказалась к ним более или менее благосклонной. Однажды собирая хворост для костра, Чонкин и Свинцов приблизились к густому кустарнику, как вдруг там зашевелилось и вылезло наружу что-то мохнатое.

– Видмедь! – Воскликнул Свинцов и, отшатнувшись, вскинул винтовку.

Но это был не медведь, а престранное существо, покрытое длинной шерстью, с проплешиной посреди хребта. Выскочив из кустов, оно бросилось прочь. Свинцов, сам превратившийся за это время в зверя, ринулся догонять. Существо достигло ближайшего дерева и, ловко перебирая всеми четырьмя лапами, вмиг взлетело к самой верхушке. Оттуда с беспокойством следило за подошедшими.

Свинцов, поставив винтовку к ноге, спросил Чонкина:

– Чо за животный, не ведаешь?

– Не знаю, – удивленно сказал Чонкин. – Похоже, что обезьян.

– Ты чо? – возмутился Свинцов. – Ты обезьянов видал когда?

– Видал, – сказал Чонкин. – Нас прошлый год в зверинец водили. Сперва в музей, а потом в зверинец. И там один был точно как этот и с голой жопой.

– Тьфу! – Сплюнул Свинцов. – И откуда ж они здесь берутся? У нас в тайге таковых не имеется. Видмеди, волки, белки и соболя есть, а обезьяны не водятся.

– Так откуда ж им тама быть, – Чонкин вспомнил утверждения Гладышева, – когда они все в человеков попревращались?

– Как это? – Не поверил Свинцов. – Оборотни что ли?

– Навроде того, – подтвердил Чонкин.

– Это бывает, – согласился Свинцов. – У нас в деревне тоже Варька косая кошкой по ночам оборачивалась. У коров чужих молоко отсасывала. А брат мой Серега ее в хлеву ночью пымал, да лапу ей топором оттяпал…

Говоря это, Свинцов не выпускал из виду того, что сидел на дереве, прищуривал то один глаз, то другой, и тот в ответ на него так же щурился.

– И чего с лапой сделал? – Спросил Чонкин.

– А ничего. Завернул ее в тряпку, поклал на печку, а утром гля, а там не кошкинская лапа, а человецка рука…

– Ну, и далее? – Потребовал продолжения Чонкин.

– Далее более, – сказал Свинцов. – А ты как думаешь, обезьянов едят?

– А кто их знает, – задумался Чонкин. – Мне не доводилось, а вообще–то чего ж, они же ж тоже из мяса и костей состоят.

– И то, – рассудил Свинцов, – покуда человеком не обернулся, такой же животный, как, допустим, свинья. Так что сперва шерсть на костре опалим.

– Дурак, что ли? – Спросил Чонкин.

– Через плечо, – сказал Чонкин. – Зачем шерсть-то палить? Из шкуры рукавицы сделаем, шапки пошьем.

– Тоже дело, – согласился Свинцов, потерши остывшее ухо. – А ты сашлык лопал когда или нет?

– Чо-чо, – передразнил Свинцов. – Скуснятина, вот чо. На куски мясо порубишь, на прут насадишь и в огонь и так поворачиваешь, чтоб со всех сторон равномерно. Это ж такое вот это у-у! – восполнил он нехватку слов междометием. И, подняв винтовку, Свинцов потянул рукоять затвора.

– Не стреляйте! – Закричала обезьяна человеческим голосом. — Не стреляйте, я сдаюсь.

– Гля! – Удивился Чонкин. – Уже превратившись.

– Да, – Свинцов разочарованно опустил ствол. – Я ведь, знаешь, человека убить могу, но человецкое мясо кушать не буду.

Стошнит. Ладно, – приказал обезьяне, — вались на землю. Да не боись. Не побегешь – не убьем.

Обезьяна проворно спустилась и стала перед Чонкиным и Свинцовым почти на две ноги, только слегка опираясь передними конечностями о поваленное дерево.

Хотя была она покрыта шерстью с ног до головы, Свинцов разглядел в зарослях признак мужского пола и спросил спустившегося строго:

– Кто такой и какой будешь нации?

Спустившийся молчал и дрожал мелко, как овца перед закланием.

– Говори, кто ты есть! – Зарычал Свинцов и щелкнул затвором.

– Не стреляйте! – Снова взмолился спустившийся и стал часто кивать головой. – Русский я. Православный, – добавил он, видимо, неуверенный, что последняя характеристика будет ему на пользу.

– Врешь! – Не поверил Свинцов. – Обезьянов русских не бывает. Или ты не обезьян?

– Э! – Толкнул Свинцова Чонкин. – А не леший ли он?

– Ха! – Поразился такой мысли Свинцов. – Отвечай, кто ты?

– Я сам не знаю, – заплакало существо. – Был человек. А теперь, может, и леший.

– В лесу живешь? – Продолжал допрос Свинцов.

– А пожрать чего найдется?

– Для вас, — сказал леший, — для вас непременно найдется.

– Ну веди нас к себе. Только без колдовства и не думай убечь. Помни, пуля бегает шибче.

Пошли напролом, через чащу. Леший бежал впереди, помогая себе передними конечностями. Свинцов и Чонкин за ним не поспевали, но он останавливался, поджидая, и опять бежал впереди, как собака, ведущая охотника по следу.

Спустились в овраг. По камушкам одолели заплесневевший ручей. Пересекли небольшую поляну, перешагнули через ствол большой, лежащей, как труп, сосны. За ней были сросшиеся кусты. У кустов леший заколебался, а Свинцов на всякий случай взялся за рукоять затвора.

– Пришли, – сказал леший устало.

– Куда же пришли-то?

– А вот сюда, – сказал леший и юркнул в кусты.

Свинцов кинулся за ним, рассчитывая в случае чего тут же его придушить, и невольно вскрикнул:

Леший, сверкнув голым задом, уже улезал в берлогу на карачках. Свинцов полез следом. За ним Чонкин. Берлога оказалась длинным, полого спускавшимся и заворачивающим вправо лазом. Они проползли по нему несколько метров, и уже свету сзади не было видно, а под коленями ощутилась твердая почва.

– Не удивляйтесь, – услышали они голос лешего, после чего чиркнула спичка и с шипением загорелась, а от нее засветилась и керосиновая лампа.

– Ух ты! – Ухнул Чонкин, а Свинцов от себя добавил что–то по матушке.

Дальше позли со светом.

За узкой горловиной начинался постепенно раздвигавшийся вширь и ввысь коридор, пол его был устлан соломой, коридор оканчивался чем-то вроде круглой комнаты, неплохо убранной, с ковром на полу, с матрацем и двумя стопками книг, но, что больше всего удивило гостей, так это приставленный к стене портрет бородатого человека в старой форме с эполетами и аксельбантами.

– Это кто ж такой? – Почтительно спросил Свинцов.

– А это. — замялся хозяин берлоги, — это, как вам сказать. Это Его Императорское Величество Государь Император Николай Второй.

– Ого! – Невольно выдохнул Чонкин.

– А вы, сами-то, извиняюсь, кто же-то будете? – Перешел на "вы" оробевший Свинцов.

– А я, – сказал леший, – Вадим Анатольевич Голицын.

И рассказал гостям свою историю. Вадим Анатольевич, в отличие от нашего героя, был настоящим князем Голицыным и помещиком в здешних местах. Потом служил в свите Его Величества. Вместе с царем был в Екатеринбурге, но бежал как раз за день до расстрела царской фамилии. Добрался до родных мест и поселился в лесу, ожидая конца большевистской власти. Ждать, однако, пришлось слишком долго. Со временем полностью оборвался, одичал, зарос шерстью. Вел дикий образ жизни. Питался грибами, ягодами, кореньями. Голыми руками ловил зайцев и птиц и в конце концов так озверел, что настоящие лесные звери его боялись. Он жил под открытым небом, пока не набрел на берлогу и не выгнал из нее спавшего в ней медведя.

Медведь после этого стал шатуном, бродил по лесу, выходил на дорогу, нападал на лошадей и людей, но захватившего берлогу боялся.

Живя в берлоге, Голицын стал постепенно возвращаться к человеческой жизни. По ночам прокрадывался к деревням, воровал кур, яйца, муку и что под руку попадется. В конце концов появились у него керосиновая лампа, матрац, набитый соломой, лопата, топор, ножовка и прочие мелкие инструменты с помощью которых он берлогу углубил, расширил и превратил в сравнительно комфортабельное подземное жилище. А уже накануне войны у него даже собственная библиотека случайно образовалась. Ехала по дороге передвижная изба-читальня, шофер был пьяный, разбил машину и сам разбился. Когда машину обнаружили, она была уже почти полностью опустошена. Библиотека, которую вез погибший шофер, принадлежала когда-то Голицыну, к нему она частично и вернулась. В той части, которая теперь ему досталась, были романы Достоевского и Данилевского, детское издание "Записок охотника", подарочное – "Евгения Онегина", три из пяти томов Гоголя, половина марксовского собрания Чехова, книга "Путешествие по Енисею", мифы Древнего Египта и Древней Греции и шотландские баллады в переводе Жуковского. А кроме этих в берлоге оказались "Краткий курс истории ВКП(б)", книга Станиславского "Моя жизнь в искусстве" и комплект блокнотов агитатора за вторую половину сорокового года. Но самым большим достоянием был вот этот литографический портрет.

Поселились в берлоге и жили. С большим комфортом. Где-то кто-то сражался за что-то, а Чонкин, Свинцов и князь Голицын отсиживались в медвежьей берлоге.

Удача идет к удаче, как деньги к деньгам. Как с жильем устроились, так и на охоте пришло везение. Кабана подстрелили и двух зайцев. Жарили мясо на костре, пили чай из собранных лешим различных трав, а вечерами слушали своего хозяина, который им пересказывал удивительные романы из старинных времен. Чонкин порою думал: еще б сюда Нюру, так можно бы жить всю жизнь.