Модный приговор Тифлису – как одевались наши предки

Все детство я активно кромсала ткани, варганила из них наряды куклам. То ли это был женский инстинкт, проснувшийся непростительно рано, то ли портняжный ген, наскоками выходящий из дремотного состояния. Огня в костер портняжной страсти добавляла швейная машина старейшей фирмы Зингер. Эту чугунную старушку я помню с самого детства, она была не только старше меня, но и старше мамы и даже дедушки, работавшего на ней много лет. Предмет вожделения жил на кухне. Скромно задрапированная машинка обольщала уже одним своим существованием. И, несмотря на порицания взрослых, уличавших в неумелых попытках создать дизайнерский шедевр, я продолжала беззаветно верить в то, что когда-нибудь смогу обшивать не только многочисленных кукол, но саму себя, маму и многих других.

Вера в счастливый альянс с Зингером пошатнулась с наступлением совершеннолетия. Когда души прекрасные порывы я преломила на практической стезе. После нескольких месяцев посещения курсов кройки и шитья, альянс вдруг превратился в мезальянс. Кропотливое накладывание стежков и строчек оказались для меня неподъемной рутиной. В общем, Коко Шанель во мне умерла, даже не успев родиться. Ну, не Шанель, так бешамель, решила я тогда и пошла совершать подвиги на кухню. Единственное, что осталось с тех пор неизменным, так это нежные чувства, которые я питаю к семейному раритету. На нем ведь в позапрошлом столетии шились изыски европейской моды. Платья, сюртуки, костюмы — все то, из-за чего Тифлис отчасти называли маленьким Парижем. Хотя на европейскую столицу Тифлис начал походить только со второй половины XIX века. До того времени по городским улицам ходили все больше в национальных, традиционных костюмах.

Итак, за окном середина XIX столетия. Раннее утро. Майдан лениво сбрасывает негу. Торговцы, околачивающиеся у торговых рядов, неспешно раскладывают товар. Откуда-то издалека доносится голос мацонщика, нараспев возвещающего о своем прибытии. Появляются на горизонте и сезонные рабочие, нанимаемые обычно на строительные, садоводческие работы. Они приходят раньше всех остальных, на рассвете. Авось повезет, и кому-то понадобятся лишние руки.

Проходит немного времени, и по мостовой начинают цокать вереницы ослов, навьюченных корзинами с овощами, фруктами, зеленью. Дальше подтягиваются арбы с более серьезным провиантом, крупой, мукой, бобами. Вокруг только и слышны громкие призывы бойких торговцев, рекламирующих свою продукцию на все лады.

А вот и первый посетитель базара.

"Рамбавиа", — спрашивает он рыбного продавца, что означает: "Что нового?".

Базар ведь не только центр торговли, но и место обмена информацией. Торговец Махмуд бросает исподлобья взгляд на покупателя, шерстя глазами завсегдатая. Одет его клиент не сказать роскошно, но по моде и даже с некоторым шиком. Из-под темной чохи (верхняя мужская одежда) с выпячивающимися газырницами (ружейный заряд, крепившийся на груди мужской одежды и носящий одновременно декоративную функцию) проглядывает застегнутый наглухо ахалухи (сорочка). Чоха хоть и из добротного сукна, да только вышивка на ней отсутствует, из чего следует, что птица сия невысокого полета.

Пояс у его всегдашнего покупателя висит с кинжалом, да только не такой он толстый, как у карачогели. Те с собой носят собственные поминки, как говорят в Тифлисе. Отправился внезапно к праотцам башмачник и никому не доставил хлопот, похоронил себя на деньги, вырученные от продажи собственного пояса.

— Слышал, как кинто Баграту вчера бока помяли? – спрашивает Махмуд. — Он у нашего Карапета два мешка орехов взял, сказал, деньги потом вернет, а сам перепродал их купцу Дандурову по высокой цене, но Карапету деньги не вернул. Всех прокатил, а потом его прокатали по булыжникам. До самого армянского базара бежали за ним, — ухмыляется в ус Махмуд.

Солнце начинает беззастенчиво палить и гнать с площади прочь. Обменявшись еще парой сплетен, покупатель трогается в путь. Идет медленно, размышляя о грядущих делах. Из забытья выводит фигура приближающейся девушки. Поравнявшись с ним, девушка стыдливо опускает глаза. А он замедляет шаг, чтобы лучше ее рассмотреть.

Длинное, цвета спелой вишни приталенное платье выгодно подчеркивает осиную талию блондинки. Лиф у платья, как и полагается по канонам моды, с глубоким вырезом. Шелковая гулиспири (вставка) белого цвета, что контрастнее подчеркивало красоту платья и белизну лица девушки. Он даже успел заметить, что вставка расшита золотыми нитками, значит особа из знатного рода.

Наконец дошел черед до лица. Хотелось броситься вдогонку и остановить прекрасную незнакомку. Чело ее обрамляли традиционные локоны и головной убор. Он не знал, как называется вся эта сложная конструкция, которую женщины с упоением водружают себе на головы и носят, но смотрелась она хорошо. А головной убор этот (тавхурва) состоял и из картонного ободка (чихта) по размеру головы, обтянутого тканью, и тонкого валика из ваты (копи), покрытого шелковой тканью. К этому прилагалась головная повязка (тавсакрави) — узкая полоска из бархата, гладкого или расшитого шелком. Она крепилась к этому самому ободку, гордо именуемому чихтой. Кстати, в дуэте с чихтой носили и лечаки (вуаль). Шилась она из тончайшей ткани – атласа, кружев, марли… Вуаль закреплялась на валике специальной булавкой.