Приключения Рустема [Адельша Кутуев] (fb2) читать онлайн

В тот день бабушка, как всегда, сварила обед, вытерла о передник руки и присела на диван. Она любила вот так посидеть, тихонько прикрыв глаза, слушая, как стукают часы. Они шли ровно, аккуратно отмечая время коротким вздохом, точно жалели, что день идет на убыль.

И бабушка тоже вздыхала — уже и время подошло, а внука нет. Подняв голову, она посмотрела на часы и затревожилась: «До сих пор он никуда без спросу не уходил. Да и суп остыл. Наверное, что-нибудь случилось».

Бабушка в последний раз вздохнула и, надев очки, сняла телефонную трубку.

— Хашим! Это ты, Хашим? Рустема-то нет. Да. Вот и звоню, сынок.

— Уже четыре часа.

— Ты не волнуйся. Может быть, он на кружке.

— Не волнуйся, мама.

Теперь уже забеспокоился отец Рустема. Стал звонить директору школы.

— Мальчик сегодня на уроках не был, — ответил директор.

— Как не был? А где же он?

— Вам лучше знать.

— Но я не знаю. Ведь он же никогда не пропускал уроков. Вы ничего не перепутали?

— Что же делать? Он и домой не пришел.

— Подождем еще немного, а потом созвонимся. Хорошо?

— Да. Я позвоню. Обязательно.

«Может быть, он уже дома и спокойно рассказывает бабушке небылицы о сегодняшнем дне в школе? А она слушает и думает:

— Какой хороший у меня внук.

Куда же можно еще позвонить? В милицию? В ближайшее отделение.

Но что толку звонить. Надо идти самому, а там уж они помогут. »

Но в милиции ничего не знали о Рустеме. Город большой, улиц много — и прямых, и кривых. Где же за всем усмотреть, тем более, если человеку всего-то двенадцать лет с коротким хвостиком.

В «скорой помощи» тоже ничего не знали и только посочувствовали, поудивлялись. На том было и расстались, но зазвонил телефон и врач стала быстро записывать что-то в тетрадь.

— Да, едем, — сказала она в трубку и, обернувшись, крикнула в открытую дверь шоферу: — Мальчик попал под трамвай, едем.

— Не знаю. Пока не знаю.

— Возьмите и меня с собой. Вдруг. Очень прошу.

Резкая сирена «скорой помощи», летящие мимо дома, пешеходы — от всего рябило в глазах и кружилась голова: скорей, скорей, скорей.

Протискиваясь сквозь толпу вздыхающих и тихо переговаривающихся людей, отец Рустема все повторял:

— Пропустите. Да пропустите же. Неужели не понимаете.

Обессилев за несколько минут тревоги, отец Рустема вытер платком лоб, закурил и пошел медленно по улице: где же он может быть? Где?

А в это время и мать Рустема, тетя Гайша, бегала по соседям, по друзьям мальчика и везде ее встречало: «нет», «не видали», «не знаем».

Ночью никто в доме не спал. Каждому мерещились шаги в коридоре, стук в окно и первой шла к двери мать, неслышная, кутаясь в платок, и так же неслышно возвращалась назад.

— Он придет, — успокаивал ее дядя Хашим. — Ты поспи, а я подожду.

Он зажег настольную лампу, погасил верхний свет и так просидел до рассвета, глядя, как спадает темень за окном.

Рустем не вернулся и на другой день.

Объявили по радио, что исчез мальчик, и просили помочь каждого, кто может, но успокоительных вестей все не приходило.

В доме поселилась тревога.

Еще вчера эти стены слышали его смех, коридор гулко разносил его шаги, и вот все исчезло, как летний легкий одуванчик, развеянный порывом ветра.

Пропасть среди бела дня! Во дворе можно было услышать об этом немало захватывающих дух историй, страшных и нелепых. Каждый стремился внести свою лепту в общую тревогу, а воображение, как известно, не имеет границ.

Скоро упасть первому дождю с грозой и радугой. И солнышко выйдет промытое, как головка светловолосого мальчугана.

Тетя Гайша зашла во двор и ее окатил детский крик. Мальчишки играли в войну, они поверили в свои деревянные ружья, и лица их раскраснелись.

Тетя Гайша вздохнула и пошла быстро к дому, а крик летел за ней следом, и от него нельзя было спрятаться.

Но открыв дверь комнаты, она неожиданно просияла и вскрикнула.

— Мой мальчик! Он вернулся!

На столе лежал портфель Рустема, лежал по-домашнему, мирно.

Бабушка, бросив полотенце, обернулась на вскрик да так и застыла на месте, тоже увидев портфель на краешке стола.

— Где же он? Или спрятался за дверью?

У бабушки закружилась голова от волнения.

Тетя Гайша открыла портфель, порылась в учебниках.

— Кто принес, мама?

— Никто не приносил.

— Как же это никто? Хашим приходил?

— Нет, доченька. Я вот на стол накрывала к твоему приходу, и никакой сумки на столе не было. Да и не заходил никто. Может, сама принесла и смеешься над старухой?

— Перестаньте меня разыгрывать! Говори же, мама, где Рустем? Куда он спрятался?

Рустем любил прятаться, заслышав стук в дверь, и выскакивать с криком из шкафа — вот было смеху-то в доме. И тетя Гайша, зная эту привычку сына, ходила из комнаты в комнату, заглядывая в каждый уголок.

— Ах ты, проказник, вот сейчас найду. Вылезай скорее.

Бабушка не выдержала и расплакалась, а тетя Гайша, точно вспомнив о чем-то, вернулась к столу, чтобы взять из портфеля дневник, но удивительное дело — стол был пуст.

— Мама, ты убрала портфель?

— Я не трогала. Да ты сама, наверное, унесла в другую комнату.

Теперь уже искали портфель. И не находили. Надо же такому случиться! Тетя Гайша ругала себя за то, что сразу не просмотрела тетради и учебники сына. Вот ищи теперь.

Пришел с работы дядя Хашим и тоже принялся искать. Тетя Гайша и бабушка уже притомились и сидели на диване молчаливые, глядя перед собой, думая каждый свое.

Дядя Хашим искал молча. «Очень похудела, — думал он о жене. — Вот и с портфелем придумала. Им обеим показалось. Как-то надо того. успокоить».

— Зачем так убиваться, — сказал он, присев рядышком. — Сердце мое не верит, что Рустем пропал. Возьми себя в руки. Не плачь. У тебя сдали нервы. Портфель Рустема остался с ним. Я сам видел, как он собирался в школу. А ты говоришь: в руках держала. — Дядя Хашим положил ладонь на руку жены. — Тебе показалось. Ты все время думаешь о нем, и тебе показалось.

Но тетя Гайша вдруг бросилась к столу.

Портфель лежал на прежнем месте. Откуда он взялся — никто не знал. И это было похоже на какой-то сон, где чудо появляется неожиданно, из ничего.

— Я тоже, кажется, схожу с ума! — сказал пораженный дядя Хашим. — Не может быть, чтобы мы все.

Тетя Гайша, казалось, обо всем забыла. Она видела только портфель и быстро перебирала учебники, точно где-то в тесной глубине за ними мог спрятаться Рустем.

Из учебника химии выпал вдвое сложенный лист.

«Я своего добился. Исполнилась моя мечта. Да здравствует бабушка! В моих руках то, во что никто не поверит. Я стал сильным и могучим. Почему я не большой? Эх, показал бы я фашистам. Родители подумают, что я пропал, будут плакать. Мама приготовит утром мне сливки, а меня нет. Но.

— Я же говорил, ничего с ним не случилось. Просто он зафантазировался.

— Но как понимать записку, Хашим? Или же. Мне страшно почему-то стало. Вдруг он. сошел с ума? Много читал — и вот. И немецкий язык учил. Ты настаивал, а он и рад.

И тетя Гайша снова взялась перечитывать записку. Она искала ответа и не находила.

— Ну, что же ты? Нельзя вот так сидеть сложа руки и ждать, когда он придет. Что-нибудь надо придумать.

Дядя Хашим будто очнулся. Поднял глаза.

— Не пропадет он. Сейчас я иду в управление милиции. Помогут. В конце концов хватит размышлять. Покажу им записку. Возможно.

— Он мог укатить на фронт. Сейчас мальчишки только об этом и думают.

— Да. И не удивляйся. Неделю тому назад я брал его с собой в Дом учителя. Там говорили о партизанском отряде, организованном детьми.

Тетя Гайша посмотрела на записку, покрыла ее ладонью.

— Почему же он об этом не пишет. Нет, он мал для фронта. И не решился бы никогда. Там тревожно сейчас. И потом его давно бы вернули.

— Я пошел в милицию, — сказал дядя Хашим.

В киоске он купил газеты. На ходу пробежал глазами сводку Совинформбюро.

Грачи в эту весну прилетели с опозданием. Их задержала война. Путь к старым гнездам проходил через линию фронта.

Дядя Хашим зашел в кабинет подполковника и рассказал о случившемся, положив на стол записку Рустема.

— Да-аа, — сказал подполковник. — Игра не игра, а тайна. Когда пропал мальчик?

— Двадцать девятого мая.

— Значит, уже четвертый день. А когда нашли записку?

Подполковник немного подумал и нажал одну из кнопок на краю стола. И скоро в кабинет зашел человек в очках и в рабочем халате.

— Иван Петрович, — сказал подполковник, — есть срочное дело. Выясните, когда и при каких обстоятельствах написана записка. Написал ее мальчик лет тринадцати. Он пропал четыре дня назад. Поразмышляйте.

— Слушаюсь, товарищ начальник.

Когда снова остались вдвоем, подполковник, поднявшись из-за стола, подошел к дяде Хашиму.

— Я прослежу за всем сам. Думаю, что здесь не просто детская шалость, хотя жажда приключений была наверняка. Но ваш сын жив и значит найдется. А что, если мне к вам зайти домой?

— Я буду очень рад.

— Только не подумайте, что может быть обыск или что-нибудь в этом роде. Нет-нет! Меня интересует портфель вашего сына, его книги. Завтра в восемь утра. Как раз воскресенье.

— До свиданья, — сказал дядя Хашим.

— Только пять дней осталось, — кричал утром Рустем.

За окном лежал снег — первый добрый снег зимы, и день белел сугробами и сиял солнцем.

На этот раз бабушка приехала раньше, и Рустем, кинувшийся в ее объятия, с удовольствием вдохнул запах свежего сена, негородского морозного ветра — от бабушкиного платка пахло деревней.

Бабушка привезла внуку теплые носки и валенки, белую шапку из кроличьего меха, мягкие варежки и мешочек орехов.

— Ух, бабушка, какая ты добрая, — сказал Рустем.

Прошлым летом он гостил у бабушки. Ах, какое это было лето! Оно запеклось ягодой на губах, солнышком на плечах, — и если выкатится лето из уголка памяти, то крепким розовым яблоком покажется. А деревенские песни! Только спустится вечер, просыплет звезды над деревней, как песня родится где-нибудь на краю деревни. Или бабушка тихонько запоет и задержит руки на коленях, будто сама свою песню слушает.

Как не любить такую бабушку! Сядут к столу обедать — первая тарелка Рустему, а он:

— Бабушке, сначала, бабушке, мама.

Для нее он оставляет даже конфеты и пряники из школьного буфета. Половину сам съест, половину — бабушке.

А сказки! Каждый раз бабушка привозит из деревни новые сказки. Таких и в книгах нет — заманчивых, таинственных. В один из зимних вечеров, когда тетя Гайша и дядя Хашим ушли в театр, Рустем и бабушка остались дома одни. И Рустем услышал непохожую на другие сказку. Бабушка рассказывала протяжно, негромким голосом.

. Папоротник — обыкновенное на вид растение: ни запаха душистого, ни цвета яркого. Вроде бы как трава, только высокая с широкими листьями. Однако этот самый папоротник чудеса может делать. Невиданные чудеса. Говорят, что не цветет папоротник. Но кто так говорит, еще ничего не знает. Он цветет, но только один из тысячи. И цветок папоротника распускается весною в полночь, всего лишь на несколько секунд. И в момент расцвета молния сверкает, гром выпадает из тучи, черти вылезают из своих нор, лес притихший освещается. А цветок папоротника бывает так красив, что похож на звезду рассвета, и кто глянет на него, глаза рукой закроет — такая это красота. Легкий, будто волшебный запах ударяет в голову дурманом и голова кружится, а темный лес кажется каруселью. Кто успеет сорвать цветок папоротника в полночь и положить его под язык, тот превратится в невидимку и чудесной силой завладеет. Еще издавна люди на земле знали о цветах папоротника и охотились за ними. Кому не хотелось стать невидимкой! Но оказывается, не так-то легко найти его. Иной человек всю жизнь ищет, ноги в кровь собьет, несколько стран пройдет, а так и не отыщет.

И поэтому отказались люди от папоротника, чтоб себя обмануть — решили, что он не цветет. Но папоротник все равно цвел. А вот нашелся ли такой счастливец, сорвавший красивый цветок и спрятавший его под язык. Может, был, а может, еще найдется. Жил да был в древние времена такой счастливец. Он долгие годы ходил невидимкой.

— Вот сейчас бы такому жить, — воскликнул Рустем. — Проучил бы он фашистов. И война бы кончилась. Бабушка, а скоро кончится война?

— Скоро, мы с тобой еще порадуемся.

— Поскорей бы хотелось.

Потом бабушка уехала к себе в деревню, а Рустем остался вместе со сказкой в городе. И часто, засыпая, сквозь ресницы видел лес, притаившийся, с уснувшими тайнами — и скоро ресницы превращались в тонкие стебли папоротника и уже во сне Рустем шел по ночному лесу.

Он и раньше много читал, а теперь книги стали его лучшими, верными друзьями. Приходя в библиотеку, он просил дать ему что-нибудь о героях, о приключениях — и открыл целую страну подвигов. Толстые романы и тоненькие книжицы таили в себе то необыкновенное, чем теперь жил мальчишка, услышавший однажды сказку и захотевший сделать ее былью, расколдовать ее.

Он жил с Робинзоном на необитаемом острове, дружил с Витязем в тигровой шкуре, через темноту и страхи леса шел с Данко, освещая сердцем, вырванным из груди, путь людям, он опускался на дно моря и поднимал затонувшие корабли, улетал на Луну. Но все эти воображаемые приключения не выкрали из его памяти волшебного цветка папоротника. Сколько раз во сне он срывал его и становился совершенно невидимым: даже во сне делалось немного страшно. А став невидимкой, он отправлялся на фронт.

Рустем ждал весны. И она пришла — птицы принесли на крыльях тепло. А когда поднялась трава, когда выстрелили почки зеленым залпом листьев, он пробирался на кладбище, где всегда было тихо и безлюдно, скатывался в глубокие овраги, воображал себя открывателем пещер — учился бесстрашию. Раньше он боялся оставаться один дома, боялся тишины и темных окон, и мать с отцом приглашали к нему кого-нибудь из соседей. Теперь, наоборот, он только и ждал случая, чтобы остаться в пустом доме, погасить свет и сидеть в глухой темноте, а потом ощупью пройти к двери и дальше по гулкому коридору пробежать во двор, слыша собственное сердце.

В начале мая бабушка приехала снова, и так хотелось Рустему поделиться с ней своим планом, расспросить ее еще кое о чем, но он ничего не сказал.

И однажды он отправился в лес, объяснив дома, что задержится на интересном кружке юннатов в школе.

Лес близко — сел на трамвай № 9, проехал девять остановок и — пожалуйста. Трава, сосны, птицы. Вслушайся — и услышишь, как дышит лес, точно никак не может отдышаться от зимних метелей, поскрипывает, словно разминает затяжелевшие плечи. Ляг на траву, подложи под голову руки и гляди в небо — его уже тронул закат розовым по голубому.

. Темнело быстро. Рустем привыкал к лесной темноте, хотя и побаивался немного. И когда смешался строй деревьев с одной стороны в сплошную ночь, а с другой проглянули огни города, Рустем направился домой, придумывая на ходу рассказ о голубой весенней лягушке, которую показали сегодня юннатам.

Мечта о цветке папоротника сделала Рустема суровым. Он по-прежнему много читал, приносил в дневнике пятерки, но с друзьями стал встречаться реже. Если кто-то звал его на улицу, он отвечал по-взрослому насупясь:

— Разве до игр сейчас. Война. Забот по горло. Не могу.

А во дворе, в саду кричали грачи, празднуя весну. Тополиный лист блестел на солнце, он был липок, и пальцы весело пахли от него клеем весны. Скоро пуху полететь.

Рустем припас все: острый складной нож, спички, кружку и сухари. Он завалил их под деревом в лесу ветками и слегка забросал землей.

Все было готово.

Потому ли, что чувствовал за собой смутную вину или его тревожило то неизвестное, что должно войти в жизнь — но в последние дни Рустем стал послушным, ласковым.

Утром он проснулся рано, вышел неслышно, поглядел на небо — дождя не собиралось. Умывшись, сел за учебники.

— Что так рано поднялся? — спросила мать.

— Выспался я, мама. Разбудить папу? Семь часов уже.

— Буди, сынок, буди. Я на стол соберу.

Рустем разбудил отца, поставил чай на плитку, включил радио — с фронта передавали хорошие вести. Обняв отца, потерся щекой о колючую щетину. Спросил:

— Ты побреешься, папа?

— Пойду помогу маме.

— Что-то у тебя лицо горячее, — сказала мать, целуя Рустема в лоб. — Уж не заболел ли ты?

— Нет, нет, что ты. — испугался Рустем.

В школу отправились вместе с отцом. Бабушке, вышедшей проводить внука, Рустем подставил щеку.

— Бабушка, пожелай мне успеха!

На углу расстались — отец пошел на работу, а Рустем, немного переждав, побежал к трамваю.

Пройдешь по тишине и, точно испугавшись ее, крикнешь в полный голос:

Пролетит голос, погаснет вдалеке эхом, — а может, и не погаснет, а отделившись от губ, не твоим станет голосом, и лес затаит его и вернет кому-нибудь другому, как и ты, прокричавшему в чаще. Сколько голосов собрано в лесу! Ведь каждый кого-то звал, или заблудившись, или нечаянно решив потревожить покой столетних деревьев. Грибной воздух стоит в березняке, насквозь просвеченном голубизной. Молодые листья, не тронутые пылью, подставляют свои ладошки ветру. И ветер хлопает по этим ладошкам, и шорох бежит по лесу.

Сначала Рустем даже забыл, зачем пришел в лес. Стоял, слушал и вдруг, не выдержав, присвистнул легонько и, сложив рупором ладони у губ, крикнул:

Только вчера на уроке литературы учитель рассказывал о брянских лесах, о партизанах, — они вели в лесах войну, трудную, скрытную. И, наверное, птицы там поют иначе, спугнутые неожиданными взрывами. Если б не было войны, в брянском лесу ребятишки собирали бы ягоды, гонялись за бабочками с сачками. Да, война, война!

Рустем повесил свой портфель на сучок и стал искать папоротник. Папоротник любит тень и листья выбрасывает близко к земле. В небольшой низине было зелено и прохладно. Папоротник закрыл ботинки Рустема. Который из них зацветет? Папоротника в лесу было много, и Рустем не знал, где остановиться. Наконец выбрал что-то вроде поляны — папоротник здесь рос густо и даже, казалось, был зеленее, чем в других местах. Рустем прилег отдохнуть, погрызть сухари, но от земли потянуло холодом и по рукам разбежались зябкие пупырышки.

— Надо место приготовить, — сказал он себе, — устроюсь-ка на дереве.

Пока собирал хворост, на случай, если придется развести костер, пока пристраивался на толстых ветвях дерева, упали незаметно сумерки.

— Вот и хорошо. Ни волк меня не тронет, ни змея не ужалит, и папоротник весь на виду.

Неподалеку бил ключ. Спустившись с дерева, Рустем напился студеной воды, поел сухарей. А сумерки уже полонили лес. На дереве было теплее.

Рустем лежал на боку, обняв крепкую ветвь. Ветер понемногу усиливался. Птицы засыпали. Как тонко поскрипывает ствол. И листья шепчутся. Они знают о чем-то своем, лесном, что человеку недоступно. У каждого дерева единственный скрип. Тише, лес! Не шуми, не заговаривай. Остановись, ветер. Рустем уснул; он притомился немного. Нелегкая штука — ночевать мальчишке в лесу. Мечта у него, — вот и перешагнул через страхи. Постель чистую да мягкую оставил дома, за тайной в лес пришел.

Рустем проснулся. Показалось — спал очень долго, а всего-то час прошел с небольшим. Спрыгнул с дерева. Высоко стояли звезды. Одиноко ночью в лесу. Звезды с тобою, но им-то что, холодным и далеким — не согреют, не помогут, если беда случится ненароком.

Шорох пробежал по траве — ветер или ящерица, не поймешь. Засопел кто-то в кустах, два глаза угольком вспыхнули и погасли.

— Не боюсь. Мне что? Совсем не боюсь. А чего бояться? Ночь как ночь. Лес как лес. Дураки пусть боятся. — А сам в два прыжка вскарабкался на дерево, обхватив горячими руками ствол.

Час сменялся часом, но папоротник не зацветал.

Рустем спустился вниз и стал ждать солнышка, прислонившись спиной к дереву. Скоро он уже видел сон — сквозь ресницы в глаза входило солнце.

Когда проснулся, решил было идти домой, но взглянул на папоротник и задумался. Один из стеблей был похож на смешного маленького человечка в большой зеленой шляпе. Человечек будто говорил Рустему:

— Трус ты, испугался. Иди домой себе. Для трусишек мы не цветем. А если останешься еще на одну ночь, не пожалеешь.

Рустем отвернулся от папоротника. Прикрыв глаза, он увидел мать.

— Почему ты не возвращаешься? Ведь мы даже не знаем, где ты. Второй день ждем, — сказала она.

Рустем раздумывал. Ну, придет он домой, его, конечно, спросят, где ночевал. Что он ответит? Обмануть, сказать, что играл у товарища в шахматы? Смотреть в глаза матери и бессовестно врать? Нет! Он этого не сделает. Он сразу покраснеет, и все поймут, что он лгунишка. Допустим, он скажет правду дома, а в школе?

— Будь, что будет, — сказал он себе. — Остаюсь еще на одну ночь.

Чуть прихрамывая, Рустем пошел к роднику и окунулся всем лицом в тихий маленький островок холода, открыл глаза в воде и увидел водоросли, раскинувшиеся внизу русалочьими волосами.

Потом развел костер у самого ключа, вскипятил в кружке чаю и уселся завтракать.

— Плохо дело, — рассуждал он вслух, осматривая свои запасы. Если сразу съесть все сухари, можно, конечно, наесться. А что потом делать? Надо растянуть на три раза.

Поделив сухари, Рустем заварил чай, сорвав несколько листочков земляники, и принялся чаевничать. Но ему показалось, что слишком не поровну он разделил свои припасы, и из оставшихся двух частей он взял еще по полсухаря, и завтрак получился славный. Мальчик повеселел.

День тянулся медленно и скучно. Слоняясь среди деревьев, вспугивая птиц, Рустем думал о том, как его ждут дома, и ничто не могло поправить его настроения,

— Скорей бы ночь настала, что ли, — пробормотал он и хлестнул веткой по стволу.

Если в эту ночь не зацветет папоротник, он больше не придет в ночной лес. Хватит с него. Пусть другие спят на деревьях.

Чтоб скорее бежало время и ночь поторопилась сменить день, он опять лег спать. Никак не засыпалось. Отец в таких случаях говорил:

— А ты посчитай до ста. Можешь слонов считать, можешь крокодилов.

И он стал считать — медленно, не шевеля губами: раз, два, три.

— Вот и вторая ночь приходит.

Рустем потянулся, затекла нога. Сколько же он спал? Дышалось легко, усталости не было. Холодно стало, и сны все прошли, — ведь снилась-то Африка, и слоны, и крокодилы, и было жарко во сне. И все время хотелось пить.

Снова проступала сквозь деревья ночь, закрашивая черным просветы неба. Бабушка говорила, папоротник зацветет в полночь. Но когда она наступит? Надо было захватить с собой будильник. Он и звенит красиво, — хоть знаешь, который час.

Потянуло холодом. Далеко прокричала птица и смолкла. Она, наверное, о чем-то предупреждала. И откуда взялись тучи? — Беззвездная ночь страшнее в лесу. А вот и гром. Вымокну весь. Угораздило же именно ночью. Ах, да, бабушка рассказывала, что папоротник цветет обязательно в грозу, озаренный молнией.

Рустем пощупал в кармане спички, пальцы дрожали.

Резкая молния ударила над лесом, бросившись в темноту. Закачал лес вершинами, и такая поднялась карусель шорохов, внезапного света и мгновенно сменяющей его тьмы, что Рустема взяла оторопь. Но он, не отрываясь, глядел на папоротник.

Он боялся, и любопытно было ему стоять вот так, прижавшись к дереву, посередке начинающейся грозы. И никуда он не собирался бежать — он был частью грозы и леса. Он все смотрел, смотрел, как листья будто загорались и тут же превращались в черный пепел.

И вдруг он ахнул, — таинственный запах закружил голову.

Волшебные белые цветы поднялись в ночь, и лес просветлел и примолк, словно застигнутый врасплох этим светом.

Рустем срывал цветы и целой горстью подносил к губам. О, удивительное ощущение прикосновения к тайне! Цветы таяли во рту. А Рустему казалось все мало, мало, мало. И он, опустившись на колени среди папоротника, наклонив лицо, уже не руками, а прямо губами брал цветы, как воздух.

А что было дальше? Нет, этого он не помнит. Сильно закружилась голова, и он упал.

Может быть, вот этот невидный цветок с крошечным венчиком, спрятанный в высокой траве, даст человеку вторую жизнь, когда смертельная болезнь подступит к сердцу. Ведь чудеса бывают не только в сказках. Но чтобы открыть на земле чудо и взять его на ладонь, надо верить в необыкновенное.

Рустем так и не узнал, что всю ночь напролет лил дождь. Потемнели, набрав влаги, стволы деревьев, свежо заблестели листья.

Он спал больше суток, а когда проснулся, почувствовал такую легкость, такое приятное ощущение простора и света, что и не заметил сам, как выбрался из леса, как расступились перед ним деревья, остались за спиной птицы.

Но дойдя до первого дома, остановился. Как он вернется домой? Так хочется есть! Сколько уроков пропущено, пока бегал, как дурак, за цветком папоротника. Что ответить учителю? Соврать? Или, может быть, рассказать все по самой правдашней правде: мол, услышал одну сказку, забрался ночью в лес, ждал чуда два дня, дождался, но ничего не произошло сверхъестественного, — все осталось тем же. Чтоб все ребята смеялись? И больше никто бы ему не верил? А задавака Вали сказал бы: «Не верьте этому хвастуну. В лесу, видишь ли, он ночевал. Да он бы со страху умер. Ха! Около бабки своей спал и орехи щелкал. Обманщик!» И другие станут приставать: «Невидимкой хотел стать. Запирай да меру знай. Если цветок съел, почему же тебя видно?»

— Эх, бабушка, бабушка, подвела ты меня! — подумал Рустем.

Первым делом, увидев бабушку, он скажет ей: «Никаких чертей не видел. Цветов папоротника досыта наелся. А меня все равно все видят, и я вижу всех».

Он подошел к трамвайной остановке. Который же час? На углу стоял мужчина с портфелем, на его руке поблескивали часы.

— Дядя, сколько времени? — спросил Рустем.

Мужчина вздрогнул, огляделся, поморгал удивленно, покачал головой. Немножко прошел дальше и, будто между прочим, посмотрел на часы, приговаривая:

— Восемь часов уже. Померещилось видно. Вроде бы кто-то спросил. Ерунда какая-то.

Рустем отбежал назад и все понял. Радость закричала в нем.

— Я — невидимка! Ура, бабушка!

Делая еще раз убедиться, что это так, что мужчина не ослеп, Рустем подкрался к двум мальчишкам, висевшим на подножке трамвая, и щелкнул одного по носу. Тот заорал на своего приятеля:

— Ты что, окосел, что ли! Как дам вот — слетишь с трамвая!

Завязалась драка. Рустем поддавал тумаков тому, кто был посильнее. Мальчишка кричал и злился и все время держался за свой нос.

Значит, правда! Они меня не видят. Теперь скорее домой. В трамвае не поеду, побегу лучше. Или нет, пока свободно, на второй подножке можно проехать несколько остановок. Скорее!

Дверь была заперта изнутри. Рустем заглянул в окно и увидел бабушку. Сначала он хотел постучать и крикнуть:

Но бабушка может испугаться. Надо подождать пока она выйдет во двор вытрясать половики. Сев на завалинку, Рустем ждал. Но не дождавшись, забарабанил в дверь. Очень уж хотелось есть. На одних сухарях далеко не уедешь.

— Кто там? — спросила из-за двери бабушка.

Рустем растерялся. Но всего на минуту. Изменив голос, громко сказал:

— Это я. Из школы. Рустем не пришел?

— Нет, сынок. Не пришел он. А ты кто? Как звать? — Приговаривая, бабушка открыла дверь. Рустем проскользнул в дом.

— Батюшки, уже убежать успел, — только и сказала бабушка, заглянув за угол дома — там мирно спала на солнце кошка. Заперев дверь на крючок, бабушка прошла в комнату, где, прижавшись спиной к стене, стоял Рустем. Она прошла близко около него, даже коснулась фартуком. На кухне булькал суп — бабушка побежала снимать крышку.

Рустем раскрыл буфет, отрезал толстый кусок хлеба и, намазав маслом, понес его ко рту. Из руки выпал нож — будто пол зазвенел, будто потолок откликнулся звоном.

Бабушка, вытирая ладони о фартук, встала у двери.

— Крысы, что ли, завелись. Надо кошку принести.

Рустем чуть не рассмеялся и одним пальцем погладил бабушку по плечу: дескать, это я, бабушка, столько шуму наделал, крысы не умеют мазать хлеб маслом.

Следом за бабушкой он вошел в кухню. После мягкого хлеба захотелось воды. Рустем на глазах у бабушки напился из ковшика и легонько стукнул им о ведро. Бабушка, вооружившись сковородником, заглянула под стол.

— Кыш, кыш, проклятые!

Рустем не выдержал и прыснул в кулак. Бабушка села на стул и вздохнула. О чем она думала? О том ли, что постарела слишком и скоро возвращаться в деревню, а внук так и не нашелся. Вздыхала бабушка.

А Рустем писал записку. Он торопился. Аккуратно свернув письмо, вложил его в учебник по химии. Немного почитал учебники. За эти дни, наверно, много интересного было в школе. Войти бы в класс и сказать: «А я невидимка!» — то-то бы все примолкли, а он бы, спустившись вниз, выкрал у дежурного колокольчик из кармана и кончил бы урок на целых пятнадцать минут раньше.

Когда вернулась тетя Гайша, первое, что бросилось ей в глаза, — это портфель. Рустем, сорвавшись с места, рванулся было навстречу матери, но застыв на лету, едва успел сделать шаг в сторону. «Что же я наделал? Она теперь не видит меня, и, может, больше не увидит никогда. Я могу поцеловать ее, только когда она ляжет спать. Мама! Я тебе сделал больно. Я же вижу, как ты устала и встревожена. Я не могу сказать тебе ни слова. Что я наделал? Они все думают, что я могу еще вернуться. »

Пока мать выбегала на улицу, надеясь увидеть сына, Рустем принял решение. Надо уходить, нельзя смотреть, как убивается мать. Если он останется, ему станет ее жалко. Идет война, и он нужен на фронте. Фашистам не поздоровится от него. Они узнают, где раки зимуют.

Рустем, прихватив под мышку портфель, зашагал к двери, а в это время с улицы в дом вернулась мать — в ее глазах была радость и растерянность. Портфеля на столе не было.

Мы знаем как долго искали исчезнувший портфель. Рустем еле сдерживался, слыша, как вздыхает мать. Поймав ее взгляд, покраснел. Хорошо еще, что она опустила глаза. Того и гляди Рустем разревелся бы и открыл себя.

Портфель снова лег на стол.

Пока читали его записку, он сердился, что так мало написал. Может, совсем не надо было тревожить их письмом? Начнут разыскивать повсюду. Розыски могут ему помешать. Но ведь все равно его не найдут. Вот он стоит рядом с матерью, отцом и бабушкой и одним вскриком может обрадовать их, но он этого не сделает. Нет. Он невидим. Он есть и его нет. Сейчас он нужен войне. Он будет спасать раненых, взрывать немецкие штабы.

Может быть, завтра к нему вернется прежний облик? Добравшись до фронта, он вдруг станет в какую-то минуту видим врагу и его убьют? Он даже не успеет ни за кого отомстить. С кем бы поговорить об этом? С ученым! Но с каким?

— Найду, — решил он.

На улицу он вышел вслед за отцом, но постепенно отстал от него. Куда теперь идти? Он брел медленно, понурив голову, и чуть не столкнулся с двумя мальчишками, которые стояли у столба и курили. Они ругались, небрежно поплевывая. Один из них был Вали, тот, что всегда подтрунивал над Рустемом.

Сейчас Рустем ему скажет несколько слов, после чего Вали начнет заикаться.

Рустем сжал кулаки, огляделся по сторонам. Вали курил, пуская дым из носа, и хвастался, что может даже из ушей выпустить струйку дыма. Рустем подошел вплотную к нему и вырвал папиросу. Вали с ужасом уставился в пустоту, где исчез окурок. Рустем ударил его по щеке, по другой.

— Не кури больше! Не кури, понял? Не ругайся всякими словами! Язык отрежу.

Вали бросился бежать, спотыкаясь с перепугу.

Рустем легко догнал его и хлопнул по спине.

— Не-еее-бу-ууу-ду-yy! — завопил Вали. — Я че-ее-го?

— Закури еще только! Еще только ругнись! Я тебя за уши к проводам привяжу.

Оставив в покое Вали, Рустем свернул в Ленинский сад и сел, чтобы собраться с мыслями, на скамейку. Его вдруг потянуло домой, в школу, к ребятам. Вот проучил Вали, за дело проучил. Теперь курить не будет. А если бы опять встретить, в кино можно было бы сходить вместе — Рустем бы отвлек билетершу, а Вали как ни в чем не бывало прошел бы потихоньку мимо. Дела-ааа!

Возле дома отец Рустема разговаривал с соседкой. Дверь была открыта. Рустем незаметно вошел в дом.

Мать и бабушка уже легли спать, они, наверное, сильно устали от догадок и тревог за мальчика. Пока отец разговаривал на улице, Рустем поел и, устроившись на диване, стал ждать. Отец вскоре вернулся, запер двери, помыл руки и, включив настольную лампу, сел читать книгу. Рустем грустно смотрел на него. Подошел близко-близко. Отец не читал, а смотрел не моргая в одну точку. Так он делал всегда, если о чем-то думал или что-то не получалось. Рустем коснулся его волос. Отец поднял голову, обернулся назад. Рустем по-кошачьи отпрыгнул в сторону. Отец поднялся из-за стола и прошелся по комнате, словно что-то искал. Рустем прижался к спинке дивана.

. Утром он проснулся раньше всех. Но как пройти к умывальнику, пока закрыта дверь? Ведь можно разбудить бабушку, и тогда она опять примется ругать крыс и удивляться открытой двери. Рустем решил подождать. Как он любил воскресенье, как радовался ему каждый раз, но сейчас, лежа одетым на диване, думал, что теперь кончились детские воскресенья, теперь он живет иной жизнью.

В десять часов утра, как и было условлено, пришел подполковник. За чаем он расспрашивал бабушку, тетю Гайшу и дядю Хашима о Рустеме. Бабушка, разволновавшись, скороговоркой рассказывала про внука. А тот, невидимый, стоял за ее спиной и улыбался. Но вот он вздрогнул, услышав слова бабушки:

— Уж очень он любил сказки. Просто терпенья нет, как любил. Бывало едем мы с ним.

Сказки? Какие сказки? Неужели бабушка сейчас вспомнит о цветах папоротника? Рустем придвинулся ближе, чтобы помешать бабушке открыть тайну, если она начнет говорить именно об этом. Он просто тронет ее руку, и все.

Подполковник осмотрел книги Рустема.

— А где его портфель?

Портфель в это время был в руках Рустема, и, значит, оставался невидимым. Как цепко он сжал ручку портфеля! И снова все принялись за поиски. Ну, сейчас опять всех можно удивить. Например, подбросить портфель к потолку и поймать, на какие-то секунды он будет всем виден, но, коснувшись Рустема, исчезнет. То-то ахнет подполковник.

Рустем положил портфель на стол прямо перед подполковником.

— Может быть, вот этот портфель? — Покрутив его в руках, подполковник загадочно произнес: — Да-аа!

«Отчего же я его раньше не видел» — подумал он про себя.

Разговор как-то смялся. Каждый чувствовал, что в доме творятся какие-то странные вещи, но вслух об этом никто ничего не сказал. Подполковник, собравшись уходить, попросил дядю Хашима проводить его немного. Рустем выскользнул за отцом.

— Исчезновение вашего сына меня очень заинтересовало. Здесь не так все просто, — сказал подполковник. — И я не знаю, как вам объяснить это. Чего-то мы не понимаем. Я пришел к выводу.

Рустем прибавил шагу, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Ваш сын здесь, в Казани. Вчера он был дома. Не исключена возможность, что и сегодня.

Дядя Хашим даже присвистнул, — он и обрадовался и удивился.

— Его видел кто-нибудь?

— Нет. В том-то и дело, что никто не видел. Но ту записку он написал вчера и написал ее дома, сидя за столом.

— А что касается портфеля. — подполковник не договорил, точно что-то скрывая.

Дядя Хашим поторопил его.

— С портфелем совсем непонятное происходит.

— Да. То исчезает, то появляется. Конечно, здесь где-то разгадка. Впрочем. мы еще встретимся. Портфель я повесил на гвоздь возле письменного стола. Пусть до него никто не дотрагивается. Следите за ним. Я поручу это дело одному человеку. Скоро мы все узнаем. А пока нам только известно, что ваш сын возвращается домой, когда вы его не видите, и с портфелем происходит что-то необычное. Женщинам пока об этом не говорите.

— Конечно. Конечно. Понимаю, — сказал дядя Хашим.

— Если буду нужен, мой телефон 0-35-45, 0-35-46. Звоните.

Отец давно уже ушел, а Рустем шел рядом с начальником милиции и не знал, как поступить. С первого дня, как он стал невидимкой, все перемешалось в его голове — сначала от радости, а потом от множества событий и волнений. Надо было поговорить с кем-то, посоветоваться, выложить все свои сомнения. А что, если открыться начальнику? Он сразу прекратит розыски, успокоит родителей и наконец подскажет, что делать дальше.

— Я хотел бы с вами поговорить.

Начальник обернулся на голос, но никого не увидел. Тем не менее он не остановился, а продолжал спокойно свой путь, будто ничего и не произошло — просто он ослышался.

— Мне нужно с вами поговорить, — повторил Рустем. — Если можно.

— Что же случилось? Где мы можем поговорить?

Вот так по улице шел человек и разговаривал словно сам с собой. Со стороны казалось — он размышляет вслух.

— На улице много народу. Нельзя на улице. Над вами начнут смеяться. Идемте в сад или.

— Ко мне в кабинет?

— Можно. Я буду идти следом за вами.

Теперь только бы никто не помешал.

У начальника было такое ощущение, будто он дотронулся до чего-то горячего, но не почувствовал ожога. Время от времени, желая убедиться, не исчез ли его собеседник, он спрашивал:

— Сколько тебе лет?

— Скоро будет тринадцать. Осенью. Если считать по году рождения.

— А если не считать?

— Тогда надо добавить четыре года.

— За эти дни я вырос как раз на четыре года.

Прохожие не обращали внимания на тихо разговаривающего человека — пусть себе говорит, если хочется. И подполковник, немного наклонив голову, шагал быстро и смотрел только вперед.

— Дома сильно беспокоятся.

— Я знаю. Поэтому мне и нужно с вами поговорить, чтобы все встало на свое место.

Они подошли к серому зданию, поднялись по лестнице. В кабинете подполковник снял плащ, сел к столу и нажал кнопку. Принесли два стакана чаю.

Потом он защелкнул замок и, достав папиросу, спросил:

— Ты здесь, Рустем?

— Я сижу напротив, — ответил голос.

— Вот стакан чаю, не стесняйся. Теперь тебе и чай нельзя спокойно выпить.

Стало тихо. К форточке тянулся папиросный дым. Чай был выпит. Начальник сидел за столом, подавшись вперед, словно все время стремился увидеть собеседника.

— А все-таки Рустем, как это случилось?

— Обещайте мне, что никто не будет знать о нашем разговоре.

Подполковник улыбнулся. До сих пор никто так бесцеремонно не требовал от него клятвы. По долгу службы он докладывал вышестоящим органам о чрезвычайных происшествиях, знакомил их со всеми интересными обстоятельствами дела. Но как поступить в данном случае? Это слишком чрезвычайно. Умен мальчишка? Да. Далек ли от преступления? Конечно!

— Для чего нужно, чтобы я поклялся?

— Я понимаю, что со мной произошло и насколько это серьезно, — сказал Рустем, не ответив на вопрос.

Поднявшись из-за стола, начальник произнес торжественным голосом:

— Даю слово. Крепкое слово, что никому не открою твоей тайны. Никто не знает о нашем разговоре.

— Спасибо. Я ходил по лесу, нашел невиданную до сих пор траву и съел ее. У меня болели зубы, вот я и ушел в лес. После того, как я съел траву, я стал невидимкой.

Рустем из предосторожности сказал не совсем правду, и ему стало немного стыдно. Ученому он расскажет все по порядку, ничего не утаит.

— Об этой траве многие знали, но найти ее не могли. Долго ли я буду невидимкой? Что это была за трава? Хорошо, если бы на эти вопросы ответил какой-нибудь ученый.

Рустем замолчал, ожидая, что скажет начальник, но он курил и, кажется, раздумывал над словами Рустема.

— Я ухожу на фронт. К партизанам. Думаю, что им я нужнее. Прошу Вас, успокойте как-нибудь моих родителей. Мне трудно было глядеть на них. Скажите — Рустем в армии. Не на фронте, а в армии, так лучше.

— Еще? — Рустем застенчиво произнес. — Не сердитесь, но если после клятвы вы откроете мою тайну и начнете розыски, я найду вас и отомщу.

— Верю. Верю, — рассмеялся начальник. — Мы с тобой друзья и у нас один общий враг — фашист. Правильно?

— Да. Сейчас я уйду. Как бы мне узнать фамилию и адрес ученого, с которым я мог бы посоветоваться?

— Подождите немного. Я вернусь.

Рустем прошелся по кабинету. Мягкий ковер прятал шаги.

«Кажется, все налаживается, — думал Рустем. — По крайней мере, дома будут спокойны. И потом, ведь можно писать им письма».

Он вздохнул, услышав в коридоре звуки. Вошел подполковник. Притворив дверь, спросил:

— Рустем, ты здесь?

— Вот на этом листе адрес профессора Богданова. Ему можно рассказать все, не опасаясь.

Рустем свернул листок, спрятал в карман и протянул начальнику руку.

— Вы чувствуете, я жму руку?

— Чувствую, чувствую, — сказал начальник. — Встретимся мы еще или нет?

— Если будет нужно, да. До свидания.

Открылась дверь, и закрылась. Ничего будто не произошло — начальник сидел в кабинете одни, как вчера, позавчера, но впервые за все время работы он разговаривал сегодня с пустым креслом.

И странно, кресло отвечало ему человеческим голосом.

— Рустем, ты здесь? — спросил подполковник. Ответа не последовало.

Тихий коридор. Лаборатории. Люди в белых халатах, в разноцветных очках, в резиновых перчатках. Длинные столы. А вот и кабинет, указанный начальником милиции. Но прежде чем войти туда, Рустем заглянул еще в одну комнату, сплошь заставленную колбочками и пробирками. В колбочках булькала и шипела бесцветная жидкость. Кто-то засыпал в кипящую жидкость белый порошок, и колбочка, выбросив из тонкого горлышка пар, успокаивалась, превращаясь из бесцветной в желтую и загораясь, как маленькое солнце. Редкие пузырьки поднимались со дна и бесшумно разрывались на поверхности.

— Вот это да-аа, — прошептал Рустем. Он ходил среди длинных столов, вдыхал резкие, возникающие вокруг запахи и раз даже дотронулся пальцем до пробирки, а потом старательно дул на ожог.

В глубине коридора за большой, обитой клеенкой дверью должен был находиться Богданов. Рустем без шороха, мягко проник за дверь и увидел лысого человека, без халата, но тоже колдовавшего над колбочками. Вот он стремительно подбежал к столу и принялся что-то писать, приговаривая.

— Можно? — спросил Рустем.

— Нет! — закричал сердито лысый человек.

И даже не посмотрел в сторону голоса. Еще немножко подумал над цифрами, взял трубку телефона и быстро-быстро шевеля губами, заговорил:

— Я тысячу раз просил. Да, да, тысячу, чтобы в кабинет никто не входил, когда я работаю. У меня идут опыты. Понятно? Как никто не входил? Глаза у вас на месте, батенька? Все. Поразмышляйте.

Рустем чуть не расхохотался. Конечно, это Богданов. Так вот какой он сердитый. Видно, поэтому и лысина у него большая. Выждав минуту, Рустем снова спросил:

— Черт возьми, наступит предел или нет! — взорвался ученый и двинулся было к двери, но его тут же остановил голос, словно перегородивший дорогу.

— Не расстраивайтесь, профессор. Во всем виноват я. Я вошел, не спрашивая разрешения. Есть важный разговор. Не трите глаза. Бесполезно. Меня вы не увидите.

— Кто вы? Что вы хотите от меня? Когда вы вошли?

Ученый взял со стола мелко исписанный лист бумаги и спрятал в карман.

— Я невидимка, — сказал Рустем. — Я пришел за советом. Ведь вы профессор Богданов?

— Зачем вам профессор Богданов?

— Мне нужен совет. Я уже сказал об этом.

— Я вас не вижу. Если вы стоите, то присядьте.

Они сели друг против друга. Кажется, ученый успокоился. Он сидел прямо, положив перед собой на стол руки.

— Говорите, я слушаю.

И Рустем стал рассказывать. Он старался ничего не упустить. Да, конечно, его помощь нужна фронту. Именно поэтому все и произошло. Но теперь его тревожит другое: вернется он в прежнее состояние или не вернется? Если да, то — когда?

Серые глаза ученого смотрели возбужденно, с каким-то влажным блеском. Недобрыми были глаза — так, по крайней мере, показалось Рустему.

— Может быть, я ошибся? Вы — Богданов?

— Не волнуйтесь. — По худощавому лицу пробежала улыбка. — Вы вошли именно в ту дверь. Я могу оказать вам кой-какую помощь. Но скажите мне, почему вы пришли в нашу лабораторию и кто вас послал?

— Никто, — соврал Рустем. — Я сам. Сам пришел и все.

Ученый начинал ему не нравиться: слишком колючими были его глаза, слишком осторожными вопросы. И Рустем решил тоже быть осторожным: разболтался?

— Сколько вам лет?

— Вам это ни к чему. — Рустем неслышным шагом подошел вплотную к лысому ученому и шепнул ему в самое ухо: — Мне необходимо видеть профессора Богданова.

— Это я. Какой еще Богданов вам нужен? И не сомневайтесь.

В дверь постучали. Ученый вытер лысину платком:

— Кто там? Я занят. За-ааа-нят!

Из-за двери мягко сказали:

— Матвей Кузьмич, Вас просит к себе профессор Богданов.

— Неужели не могли сказать, что я ушел по неотложному делу. Я за-ааа-нят!

Подойдя к двери, он запер ее на ключ и резко обернулся. Ключ спрятал в карман.

Рустем заметался. Рванувшись было вперед, отступил, переменил место — «теперь все ясно». Зайдя сбоку, громко сказал:

— Обманщик! Сколько раз я вас спрашивал, Богданов вы или нет. Зачем вы присвоили чужое имя? Я могу вам сейчас же отомстить. Но я не сделаю этого. Откройте дверь!

— Не надо кричать.

— Я не кричу. Я прошу открыть дверь.

— Я все объясню сейчас, беспокойный вы человек. Ведь не может все делать профессор Богданов. У него не сто рук и всего одна голова. Поэтому у него есть помощники. Один из них я. Профессор уже довольно стар и лишние волнения могут повредить сердцу. Через каждый час он пьет капли.

— Мне не надо приема. Откройте.

— Давайте говорить и мыслить разумно. — Теперь голос ученого стал мягким и уговаривающим. Он заговаривал Рустема как малого, набедокурившего ребенка. — Помощь я могу оказать вам сам, без профессора. Я отвечу на ваш любой вопрос. А если хотите, потом я о результатах доложу профессору.

— Тогда скажите: смогу ли я вернуться в прежнее состояние?

— Надо сделать анализ.

— Я возьму у вас кровь. Несколько капель. Состав крови и расскажет мне обо всем. Может быть, если перелить часть вашей крови другому человеку, он.

— Тоже станет невидимкой.

— Возможно, я не утверждаю.

Только теперь Рустем понял цену своей крови. Кто же этот человек? Говорит, что помощник профессора, но ведь дело совершенно секретное и помощник не должен решать его один.

— Не спешите, Матвей Кузьмич. Вы забываете, что не видите меня. Как вы возьмете кровь?

«Помощник» достал из шкафчика инструменты и два стеклышка.

— Я все расскажу. Я научу вас, и вы сами все сделаете. Это очень легко.

— Я не согласен, — сказал Рустем. — Хватит. Дайте мне ключ.

— Неужели вы боитесь? А я-то думал: вот храбрый мальчишка, непременно герой.

— Тогда в чем же дело? Я должен взять у вас кровь, чтобы помочь вам же. Без этого нельзя.

Рустема осенило. Он даже покраснел — слава богу, румянец не был виден.

— Бесплатно кровь не отдам.

— Но разве вы мне отдаете? Ради себя же. Ради науки, ради страны.

— Я вам не верю. Мою кровь потом вы вольете себе и тоже станете невидимкой. Боюсь, вдвоем нам будет тесно. Бесплатно не отдам.

— О, это пустяки, мальчик. Не бойся. Мы скрепим наш договор не только кровью.

— Если хочешь, называй так.

— Кто мне его даст?

— Откройте дверь. Я иду на фронт. Зо-ооо-лото!

— Мальчишка! Да разве ты что-нибудь понимаешь! Для тебя фронт — игрушка, а там смерть! Ты должен знать, что тебя ожидает. Вдруг враг увидит тебя? Ведь такое может случиться сразу. Вот инструмент, бери.

Матвей Кузьмич пошарил рукой в воздухе:

Прыгнув вперед, он поймал пустоту. И сразу бросился в сторону. Но и там было пусто.

— Все равно я тебя поймаю. Иди сюда. Слышишь? В этой пробирке газ, я могу разбить ее и тогда. никто не приходил к профессору Богданову. А сам я выйду. Ты понимаешь?

— Теперь понимаю. Прочь! — крикнул Рустем и раскрытой ладонью хлопнул по клеенчатой двери. Затопал ногами.

«Неужели сбежал в форточку?» — ахнул Матвей Кузьмич. Ради предосторожности не опуская от головы рук, он сделал несколько робких шагов, ожидая какой-нибудь новой опасной выходки пришельца. Сказал вслух:

— Он действительно подумал, что я могу выпустить газ. А я бы очень хотел ему помочь.

Услышав эти слова, невидимка должен был снова заговорить — так казалось Матвею Кузьмичу, для этого он и обмолвился вслух о своем желании помочь. Но лишь хрустнуло стекло под каблуком, отчего Матвей Кузьмич вздрогнул, и в распахнутую форточку с шорохом вошел ветер.

Прошло пятнадцать минут.

«Уж не померещилось ли мне все?» — спросил себя Матвей Кузьмич. Вставив в дверь ключ, он прислушался и вышел в коридор. Вернулся и тяжело опустился на стул, держа руку на пульсе.

Пока он, прикрыв глаза, считал удары, кто-то быстро прошел наискосок кабинета, и опять тот же голос приказал:

— Слушайте внимательно, я здесь не был, и вы ни с кем не говорили. Иначе. Ни слова.

В кабинете осталось битое стекло, остался Матвей Кузьмич, так и не приоткрывший глаз, а только вздрогнувший ресницами.

Как трудно узнать человека, как легко ошибиться.

Рустем зашел в телефонную будку:

— 0-35-46? Кто со мной говорит? Товарищ подполковник? Да, это я. Нет, я не мог увидеть профессора. Да, конечно, ходил, но к Богданову меня не пустили. Кто? Я не знаю фамилии. Матвей Кузьмич. Он меня заманил, начал стращать, хотел взять кровь. Он назвался Богдановым. Нет, больше я туда не пойду. Что? Сейчас, бегу на вокзал. Матвей Кузьмич работает вместе с Богдановым. До свидания.

«Бегу на вокзал» — это пришло сразу. Уехать сегодня же — там видно будет, что делать дальше. Надо действовать. В Казани тихо — не бомбят, можно и в кино пойти, и мороженое купить на углу, а где-то далеко — фронт, и дым закрыл солнце. Когда передают «Последние известия», прямо на улице у репродуктора останавливаются люди и молча слушают. Тревожно. У Пети Старостина глаза стали большими, и смеяться он перестал: отца у него убили, и весь класс молчал около Пети Старостина, около его парты. Война, фашисты. Открылся страшный смысл этих слов: мальчик без отца, человек без дома, беженцы на дорогах, сгоревшие села. Теперь надо мстить. Мстить за Петю Старостина. О, как он будет мстить!

Рустем сжал кулаки. Он шел, опустив голову, точно нес все горе земное — и ничего не видел он, и никто не видел его. Он шел к вокзалу.

Решено — он едет. И привокзальный сад, и вокзал были наполнены военными и женщинами, и музыкой, и детьми, и слезами.

Здесь все смешалось — и непонятно: то ли все приехали, то ли все уезжают, то ли все смеются, то ли все плачут. Война!

У ограды спит девочка, спит средь всего этого шума, обняв куклу. Она не узнает, куда ее везут. Рядом мальчик держится за мешок. Ему тоже хочется спать, но голова сестры удобно пристроилась на мешке и никак нельзя лечь рядом. Война. Как хочется спать мальчику. Вот он наклоняется все ниже, все ниже. Подбегает мать.

— Не спи, сынок. Подожди, маленький. А то украдут мешок. Я вот только билеты возьму. Ах, боже мой. Теперь ты у нас один мужчина.

— Я потерплю, — отвечает мальчик. И женщина убегает к кассам. Рустем стоит рядом с мальчиком. Тот уже заснул, держась за мешок. Когда же придет мать? Мальчик сторожит мешок. Рустем сторожит мальчика, его сестру и куклу. И течет ночь. Появляется мать и, опустившись подле детей, обняв их руками, как птица широкими крыльями, тоже засыпает. Война.

— Когда на Москву?

Рустем открывает глаза. Около него разговаривают. Женщина и дети завтракают хлебом и луком. Все трое выспались. Смахнув последние крошки с подола, женщина берет мешок, мальчик — чемодан, девочка — куклу.

— Приедем в Москву, все узнаем. Намучились.

Что они узнают в Москве? Рустем тоже направляется к поезду. И видит подполковника. Тот тоже уезжает в Москву с маленьким чемоданчиком.

Вот повезло. Вдвоем спокойнее и веселее. Можно будет поговорить. Нельзя все время молчать.

Рустем зашел в вагон за подполковником и, прострелив бегом коридор, встал у дальнего окна. Поезд дернулся, и поплыли мимо лица, всплеснулись платочки.

— Только возвращайся. Слышишь? Воз-вра-щайся. — Девушка бежала, прижав кулачки к груди. Девушка кричала, и слезы стояли в ее крике.

Били колеса, заглушая голоса. Девушка отстала. Только рука с платком плескалась в воздухе: возвращайся! Рустем помахал девушке, но вспомнив, что рука его невидима, снял с головы стоящего рядом мужчины фуражку и протянул ее уходящему перрону. Вдоль поезда поплыла фуражка. Кто-то вскрикнул:

Рустем вернул фуражку назад, на голову остолбеневшего мужчины. Тот, ничего не понимая, смотрел прямо перед собой. Наверно, он сильно любил девушку. Две женщины ахнули:

— Он гипнотизер. Иллюзионист.

Невидимка улыбался. Он прижался лбом к холодному стеклу и тихо сказал:

— Прощай, Казань. Прощай.

И несли колеса, повторяя на разные лады:

Рустем вел себя скромно и незаметно. Ничего не случилось удивительного в этом пути. Подполковник — Рустем уже знал, что зовут его Яков Михайлович — устроился в четвертом купе и сразу же забрался на верхнюю полку. Он очень устал за эти дни. От бессонницы шумело в голове. Если бы он знал, что в коридоре его ждет Рустем! Ждет, чтобы о многом рассказать — о Матвее Кузьмиче. Ведь об этом человеке обязательно надо знать Якову Михайловичу. Уже прошло два часа. И потом у Рустема нет даже хлеба, чтобы немного утолить голод. Конечно, можно войти в любое купе и взять со стола что угодно. Но Рустем не хочет быть воришкой. Яков Михайлович накормил бы его, и со сном они что-нибудь придумали. Впрочем, с едой можно подождать, а вот спать хочется — просто мочи нет. Закрыть бы глаза и слушать колеса — они укачивают. А сесть некуда. Пассажиры выходят в коридор покурить и долго глядят в окно на пролетающие деревья, перебрасываются словами. Будто негде больше поговорить.

Рустем перешел в соседний вагон. Им владело одно желание — непобедимое желание спать. Но и здесь он не встретил ничего утешительного. В тамбуре был слышнее грохот колес и сна поэтому было меньше. Он повернул назад, в вагон дяди Якова, но дверь уже заперли, и Рустем, вцепившись в ручку, чуть не заревел с досады. В этот момент он увидел подростка, висящего между вагонами. Вдруг сорвется!

— Сам знает, если повис. — Рустем посмотрел наверх. На крыше вагона сидели люди и пели.

Рустем взял крайний кусок и отправил в рот. Пока Яков Михайлович смотрел в окно, Рустем выпил стакан чаю. Ах, что это был за чай! И хлеб какой, а уже о мясе и говорить нечего. Яков Михайлович, обернувшись, даже прихлопнул в ладоши. Чудеса и только! Другой бы испугался. а он запел: