«Это был такой форпост поколения»

Лианозовская группа в стихах, картинах и воспоминаниях

Началось все со стихов Евгения Леонидовича, таких, например:

Был он юный и влюбленный, Подарил ей нитку бус. Ярким счастьем упоенный Он попал под автобус. Говорили: как попал он?! — И росла, росла толпа… Окровавленный лежал он У трамвайного столба.

Когда я услышал эти стихи, я почувствовал, что это что-то абсолютно новое, что-то такое, чего я никогда раньше не слышал. <…> Это была истинная поэзия, и она казалась мне очень близкой. <…> Евгений Леонидович говорил, что всякое нытье, всякая унылость, поэзия, где все страдают,— это не современно. Современность совсем иная. На жизнь нужно смотреть в упор, и поэзия должна быть по возможности очищена от эпитетов, сравнений и т. д.— все это обветшалый груз литературщины. Он тянет поэта, сковывает его, и от этого груза надо освобождаться.

Валентина Кропивницкая «Никакой подпольной живописи у нас не было…», НЛО, 2005, №65

VI Всемирный фестиваль молодежи 1957 год Фото Леонара Джанадда

Месть Смята белая перина, В душной комнате тепло. После сцены балерина, Коновалова Ирина, Парамоновой назло Пригласила Иванова — И теперь он пьян и спит… Ночь в окно глядит сурово, Острый серп как нож торчит.

Живые и мертвые Все это только для живых, Все для живых — и только! А мертвые? — не спросят их,— Что, как они? — нисколько.— Нисколько дела нет до них: Вот помер, ну и только.

Живым и то, живым и се, А мертвые ни то ни се, Отнимут и могилу. Живой народец удалой — Разроет — вышвырнет долой — Плевать, что это жило — Другим нужна могила.

*** Мне очень нравится, когда Тепло и сыро. И когда Лист прело пахнет. И когда Даль в сизой дымке. И когда Так грустно, тихо. И когда Все словно медлит. И когда Везде туман, везде вода.

*** Кто-то выбросил рогожу. Кто-то выплеснул помои. На заборе чья-то рожа, Надпись мелом: «Это Зоя».

Двое спорят у сарая, А один уж лезет в драку. Выходной. Начало мая. Скучно жителям барака.

Голоса Вон там убили человека, Вон там убили человека, Вон там убили человека, Внизу — убили человека.

Пойдем, посмотрим на него. Пойдем, посмотрим на него. Пойдем, посмотрим на него. Пойдем. Посмотрим на него.

Мертвец — и вид, как есть мертвецкий. Да он же спит, он пьян мертвецки! Да не мертвец, а вид мертвецкий. Какой мертвец, он пьян мертвецки —

В блевотине валяется. В блевотине валяется. В блевотине валяется. .

Берись за руки и за ноги, Берись за руки и за ноги, Берись за руки и за ноги, Берись за руки и за ноги,

И выноси его на двор. Вытаскивай его на двор. Вытряхивай его на двор! Вышвыривай его на двор! —

И затворяй входные двери. Плотнее закрывайте двери! Живее замыкайте двери! На все замки закройте двери! * Что он — кричит или молчит? Что он — кричит или молчит? Что он — кричит или молчит? Что он? — кричит или молчит.

*** Осень-то, ёхсина мать, как говаривал Ваня Батищев, младший сержант, родом из глухомани сибирской,

павший в бою за свободу Чехословакии. Осень-то, ю-маю, все деревья в желтой иллюминации.

*** Поневоле Превратился воздух В воду самоё

Остаются Против солнца сосны

Против солнца Самолет

За лесами полдень За горами

Мы всплывали В светлые слои И Загорали

Из Пушкина Товарищ верь Взойдет она

*** наверно уже не рано верно?

и даже не то что не рано а как-то поздно

но ничего же не видно темно

вот именно темно

и кроме того мокро

что хорошо то хорошо

что плохо то плохо

Евгений Кропивницкий. «Пейзаж с колючей проволокой», 1959 год

Валентина Кропивницкая. «Звери и грибы», 1975 год

Лев Кропивницкий. «Белый бык — 1», 1964 год

Владимир Немухин. «Весна в городе», 1958 год Фото: Коллекция А.Лахмана

Главой семьи был Евгений Кропивницкий (1893–1979), художник, до революции отучившийся в Строгановке и в юности симпатизировавший кубофутуристам, поэт, начинавший как символист, и несостоявшийся композитор, получивший благословение Александра Глазунова, но впоследствии оставивший музыку. Осколок Серебряного века, преодолевший символизм и восприимчивый ко всему новому, что появлялось в поле зрения — вплоть до позднего (оттепельного) Пикассо. . читать дальше Семья состояла из его жены, художницы Ольги Потаповой (1892–1971), детей, художника и поэта Льва Кропивницкого (1922–1994) и художницы Валентины Кропивницкой (1924–2008), зятя Оскара Рабина (род. 1928), и все они были его учениками, причем Рабин — официальным, по изостудии при Доме пионеров Ленинградского района. Остальные художники из лианозовцев — Николай Вечтомов (1923–2007), Лидия Мастеркова (1927–2008) и Владимир Немухин (1925–2016) — учились вместе в Московском городском художественном училище, Мастеркова и Немухин были парой. Вечтомов оказался соседом Евгения Кропивницкого по подмосковным поселкам вокруг городка Долгопрудного — случайно встретились на этюдах, разговорились, и вскоре обе артистические компании объединились. Но все они вошли в историю под именем лианозовцев, поскольку Рабин с Кропивницкой жили чуть южнее родителей и ближе к Москве — в тогда еще тоже подмосковном Лианозове, и постепенно их лианозовский барак превратился в подпольный литературно-художественный салон, известный всей богемной Москве, всем коллекционерам, славистам, иностранным журналистам, дипкорпусу и, как следствие, сделавшийся предметом особого внимания компетентных органов. Однажды этот островок самопровозглашенной свободы посетил провозвестник оттепели Илья Эренбург — визит свидетельствовал о культурной значимости, какую мало-помалу приобрели маргиналы-отщепенцы. Поэзия окраины, барачного неказистого бытия, мизерного существования на краю цивилизации, известная прежде всего по живописи Рабина, но свойственная и другим лианозовским художникам, воспринималась партийной критикой как антисоветчина и очернительство. Однако она была вдохновлена гением места: бараки в окрестностях станций Долгопрудная и Лианозово остались от лагерей, а лагеря возникли в связи со строительством канала Москва—Волга (канала имени Москвы). Иной художник из их современников, чья жизнь, в целом мирно протекавшая в пределах Садового кольца, разнообразилась лишь пленэрами на академических дачах да творческими командировками на образцовые стройки века, мог вовсе не видеть и не знать этой изнанки парадной сталинской Москвы. Из лианозовских художников непосредственный лагерный опыт имелся у младшего Кропивницкого, в 1946-м осужденного с группой студентов за участие в антисоветской террористической организации на десять лет ИТЛ, вернувшегося в Москву из Казахстана в 1956-м и тогда же реабилитированного, и у Вечтомова, воевавшего, попавшего в плен, бежавшего из лагеря для военнопленных под Дрезденом и примкнувшего к чешским партизанам, что избавило его от возможных неприятностей со СМЕРШем. Надо полагать, старший Кропивницкий все годы сталинского террора был на грани ареста, Рабин же хлебнул военного полубеспризорного детства. Лагерным и приближенным к нему — фронтовым, детдомовским, беспризорным — прошлым могли похвастаться и поэты-лианозовцы. Словом, для них «советский лагерь» не был ни идиомой, ни абстрактной метафорой. Две работы 1959 года — «Пейзаж с колючей проволокой» Евгения Кропивницкого и «Оптимистический пейзаж» Рабина — изображают лианозовскую действительность в традиции экспрессивного критического реализма и позволяют понять, чем реализм, идущий из Франции и Германии XIX века, отличается от советского соцреализма. Позволяют нащупать границу между официальным и официально неприемлемым. Здесь также видно, насколько ранний Рабин еще зависит от манеры учителя, но, невзирая на безрадостность натуры, лирик Кропивницкий сохранит свою светлую, просветленную палитру христианского смирения, тогда как трагик Рабин постепенно погрузится в одухотворенную мрачность имени Рембрандта и Руо. Однако барачный экспрессионизм был характерен не для всех — вечтомовская партия тяготела к метафизике и мистике, к абстракции и сюрреализму, так что в сугубо искусствоведческом смысле лианозовцы представляли собой единство непохожих.