Иеромонах Роман. Ревнуя поревновах о Господе Бозе моем!

Статья иеромонаха Романа «Ревнуя поревновах о Господе Бозе моем!» 1 опубликована в книге «Загадка 2037 года» (М.: НИЦ «Академика», 2016), в которой с христианской точки зрения рассматривается классическая русская литература. Составитель и автор большей части книги — священник Георгий Селин, член Союза писателей России. По мнению издателей, этот сборник поможет читателям «не оказаться в числе тех, кто любит предания «старцев» от литературы больше, чем Самого Господа».

Заказать книгу «Загадка 2037 года» можно в магазине «Фаланстер» по цене 580 рублей. При заказе от трех экземпляров книгу можно приобрести по оптовой цене, написав по адресу vn16@bk.ru

«Ревнуя поревновах о Господе Бозе моем» – слова эти иконописцы пишут на свитке пророка Илии. Жаль, литераторы обходят вниманием пророческий свиток! Дело ведь не в юношеских пакостях покойного поэта. Касаясь мiра, нельзя не столкнуться с идолами. С чего же начнём?

Вы привели прекраснейшие слова Спасителя: Кто без греха, бросьте в неё камень… Никто не осудил тебя. И Я не сужу. Не одна Вы плачете, читая о суде над блудницей, многих эти слова в Евангелии потрясают. Но для того ли они были сказаны, чтобы оправдать блуд? Ну давайте после этих слов сделаем любезным сердцу любого матерщинника. Ничего, что горазд лаяться, а вдруг какой роман сочинит? А если уж сочинил, то весь мiр в лице интеллигенции поднесёт ему индульгенцию на что угодно (интеллигенция, индульгенция — не одного ли болота лягушки?).

Почему человеку не сказать двадцать смрадных слов, если у него в запасе сорок тысяч нормальных? Как будто ложка дёгтя не портит бочку мёда! А кто-то наверняка уверен, что сорок лет питания кореньями оправдают отшельника, проведшего после подвигов всего лишь двадцать часов в блуде. Да избавит нас Господь от такой арифметики! Оправдывает Божие милосердие, а не наши сомнительные заслуги. Лишь бы не возвращались к своей блевотине. В первые века христианства публично грешащего обязывали приносить публичное покаяние. Писал против Бога, кощунствовал, соблазнял народ — иди и при всех сожги свою писанину, покайся и понеси епитимью! Разве наша задача сводить счёты с тем, кто уже в вечности? Нельзя метать камни в грешников, но как христиане низвергать идолов мы обязаны!

Помню, в университете педагог просвещала: «Вот ругают Пушкина за его легкомысленные связи с женщинами. Но зато какие стихи он писал потом!» Оправдала! Как будто на Страшном Суде писание стихов окажется весомее исполнения заповедей Христовых. Тогда нам показалось, что она и сама была бы не прочь побывать в числе тех соблазнённых: классик же! Разве это не идолопоклонство? Можешь разбить любую семью, совратить любую девицу, но только потом напиши пару четверостиший о любви, и потомкам будет уже не до несчастной девицы. Разве все эти «веды» и «исты» не идолопоклонники, коль не могут надышаться любым смрадом, лишь бы этот смрад издавал кумир? Мало того, что сами дышат, так ещё хранят, бальзамируют, выставляют то, что нужно уничтожать.

Вы посоветовали перечитать Достоевского, Григорьева. Один из них сказал: «Пушкин наше всё!» Дюже громко! Остерегусь так сказать и о великом печальнике земли Русской преподобном Сергии, дабы не лишить чести благоверного князя Александра Невского, преподобного Нила Сорского, преподобного Александра Свирского — велий сонм русских святых. ХРИСТОС наше ВСЁ! Но не буду отвлекаться, вернёмся к Достоевскому: «…вот рядом с этим религиозным мистицизмом религиозные же строфы из Корана или „Подражания Корану“: разве тут не мусульманин, разве это не самый дух Корана?…»(О Пушкине). Вас не пугает такая похвала? Истинному христианину должны быть страшны подобные перевоплощения: для того чтобы стать мусульманином, не нужно никаких обрядов — признай себя им, и ты уже отпал от Христа.

«И, конечно же, слова „Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты…“ не могли не облагородить сердце юноши, который (как и юный Пушкин) знал и, возможно, говорил другие мерзкие слова. Но начинал, благодаря этим высоким и чистым стихам, учиться отличать Любовь от случки». Вы серьёзно считаете, что юноша, не отличающий Любовь от случки, растерявший себя в случках, после этих слов стал романтиком и устремился к Любви с большой буквы (до которой дорастают редкие подвижники, ибо не бывает Любви без Духа!)? Но не буду спорить: юношам свойственно верить поэтическим восторгам, это уже потом опыт научит проверять слова делами, а пока поверил растерявший себя классику, пошёл за ним. Очень сомневаюсь, что успел отойти далеко, так как узнал, что за поэтическими восторгами классика почти сразу же последовал прозаический проступок: «чудное мгновенье», «мимолётное виденье», «гений чистой красоты» была низвергнута с небесных высот в низину живущих случками. И что прикажете делать идущему за поэтом? Снова нырять в свои случки? Вот что говорит Достоевский (совсем в другом месте, по другому поводу, но приставил сюда — как будто тут и стояло): «…во всю мою жизнь я вынес убеждение, что народ наш несравненно чище сердцем высших наших сословий и что ум его далеко не настолько раздвоен, чтоб рядом с самою светлою идеею лелеять тут же, тотчас же и самый гаденький антитезис её, как сплошь да рядом в интеллигенции нашей».

Лично же мне в юности больше нравилось кольцовское: «На заре туманной юности всей душой любил я милую!» Любил на заре туманной юности, помнил всю жизнь и, уж конечно, не обмазал грязью ту, которую любил всей душой. Вот цельность личности! И ещё зачитывался никитинским «Утром»: «Звёзды меркнут и гаснут…». Юности нужны маяки, но именно маяки, а не блуждающие факелы. Ну как идти за тем, кого заносит то к похабникам, то к декабристам, то к масонам, то к мусульманам? Не позавидуешь и преподавателям литературы: восхваляя классика, они должны ещё и оберегать души от этого же самого классика.

«Вспомните, мы ещё совсем малы, а уже слышим: „Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет, он плывёт себе в волнах…“. Милость Божия, мать в детстве читала мне Евангелие, а мiрской пищей были русские народные сказки, былины, загадки и русские народные песни. И «Конёк-Горбунок» был чтимее «Руслана и Людмилы». И уж конечно, «Лето Господне» Шмелёва в малые годы было бы гораздо полезнее любых сказок: жить-то придётся отнюдь не в сказочном мiре. Но о Шмелёве мы и слыхом не слыхивали, зато, изучая Пушкина, узнавали, что «жил-был поп, толоконный лоб».

Совсем малым ребёнком видел, как рушили часовенку в родном селе. Старались, скорее всего, усвоившие ранние «шедевры». Не они ли потом сбрасывали кресты и колокола и рушили храмы? Не берусь утверждать, но особо не удивлюсь: что делать бедолагам, если «кораблик» проплыл мимо, а духовную жажду утолили «Попом и Балдой»? Дикие люди, чернь? Но вот глашатай революции был очарован поэтом, днями твердил: «Я знаю, жребий мой измерен, но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я». (А ведь вдумайтесь, какое пленение души, какое торжество страсти! Какое безумие! Можно оборвать жизнь, если встреча не состоится, — что потом глашатай и сделал.) Кстати, любовь к Пушкину не помешала ему писать пошлые антирелигиозные стишки и травить находящегося в заточении св. патриарха Тихона.

«Мы все вскормлены этим зерном, здоровым и полновесным». Нет, не все. Ну не клевал народ этого зерна! Не пел народ «Буря мглою» и «Чёрную шаль»! Но «Славное море, священный Байкал», «По диким степям Забайкалья», «То не ветер ветку клонит», «На муромской дорожке», «Летят утки», «Ой ты, степь широкая», «За туманом ничего не видно» — вот что пелось для души на посиделках и в отчем доме, вот чем питалась и моя душа. А Пушкин навязал светский мiр, а потом безбожные власти, да-да, Евангелие, истинный хлеб, заменили литературой («здоровым и полновесным зерном»), в том числе и «Евгением Онегиным»! Конечно, там прекрасны места о природе (их бы и оставил), но как можно заменить Евангелие?! Помню, нас заставляли зубрить кошмарный отрывок: «Мой дядя самых честных правил…» — рифмованное пособие племянникам: «И думать молча про себя: когда же бес возьмёт тебя?»(Попробуйте после заученного сказать: «Чего тебе надобно, старче? Не печалься, ступай себе с Богом!» Не все же имеют такой подвижный нравственный флюгер.) Преувеличиваю насчёт замены? Да ведь Святые горы переименовали в Пушкинские! До сих пор страдают горы от этого переименования, так и видятся пушки на валах. Сравните — Святогорск, Святые горы и… фу!

«Хотим справедливости, мечтаем о чести и славе: „Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы…“». Да, это высокие слова! В юности читал их со слезами, желал умереть за Отчизну, любил всё человечество, а ближнего… А что ближний? Это уже проза, будни. То ли дело Праздник поэзии! Но ведь прекрасными порывами жизнь не проживёшь и много не налюбишь. И потом, написав такое, поэт должен был не на балах посвящать Отчизне души прекрасные порывы, а проживать сказанное ежедневно, ежечасно! Или «души прекрасные порывы» не умаляются при рисовании женских головок и ножек? То-то и оно — мiр раздвоен, неверен, нецелостен, там любая вершина с пропастью, благоухание со смрадом, а свет соседствует с тенью.

В Росiи школы кормили величайшей в мiре русской литературой, что не мешало выпускникам успешно заполнять зоны, лагеря, тюрьмы. Может, Вы назовёте, кого Пушкин привёл ко Христу? Лично я не припомню ни одного! Привёл ли он кого-то в храм? Не знаю. Вывел? Сходите в театр на его спектакли, посмотрите, убедитесь. Знаете ли случаи, когда осуждённые на смерть зачитывались «Евгением Онегиным», пели «Чёрную шаль»? Приговорённым к смерти не до песен? Но пел же перед расстрелом Колчак «Гори, гори, моя звезда». А ведь смерть — лучшая проверка написанному. Вспомните себя после похорон мужа. Разве Пушкин помог выжить, а не Церковь?

«А какая нравственная позиция, благородство, христианская православная позиция в словах Татьяны: „Я вас люблю (к чему лукавить?) Но я другому отдана. Я буду век ему верна“». Любая русская крестьянка знала о верности не менее воспетой Татьяны! Разве не крестьянка была у неё няней? Но что такое крестьянка для высокого обчества? Само же дурянское сословие до того развратилось, что нравственную норму превратило в исключение! На верную жену смотрели как на инопланетянку или безнадёжно больную. Очерняю? Посмотрите старые портреты, где дамы с голыми руками, спинами, плечами, с вырезами чуть не по пояс. Как, предлагая себя, так оголяясь, оставаться целомудренной? Не бес ли блуда их оголял? Сравните с сарафанами крестьянок, поймёте, кто из них посещал Церковь!

«Каким достойным мужем, отцом, христианином стал Пушкин в зрелые годы». О достоинстве мужа лучше сказала бы жена… Вот Вы с любовью и восхищением говорите о покойном муже, говорите так, что и я проникся теплом к человеку, которого ни разу не видел. Ваши словам искренни, но меня более убеждает то, что у Вас и в мыслях нет прервать своё вдовство, Вы и представить не можете, чтобы кто-то Вам заменил его. А Наталья? Осталась ли она вдовствовать, подобно Вам? Теперь об отцовстве. Любящие дети обычно пытаются исполнить заветы любимого отца. Сомневаюсь, чтобы они прилагали и малые усилия, дабы взошла «звезда пленительного счастья», «из искры возгорелось пламя»; и в самом кошмарном сне не желали видеть «обломки Самовластья». Да и вообще, какие из любителей перевоплощений — поэтов, артистов — поводыри, мужья, отцы? Вспомните, как жена прозаика рассказывала об одном поэте-певце (напивался, бил беременную супругу ногами в живот). О христианстве поэта, уж простите, помолчу.

Вот классик воспел величайшего русофоба Петра, который удержал Росiю «у бездны на краю»! Извратил историю на радость современным хулителям — и глазом не моргнул! Ну какая бездна грозила процветающей Руси? Самое свободное в мiре крестьянство кормило хлебом весь мiр, корабли строились, машины завозились, торговля кипела, страна процветала. Но как дворянину было не воспеть того, кто закабалил крестьянство? Впрочем, более подробно читайте у Солоневича.

«Почему на потребу нынешней черни вытаскивается из биографии поэта то, чего порядочный человек не имеет права касаться? Известно почему! Нужно вырвать из сознания, сердец, прежде всего молодых, силу и величие русского слова. Главное — вырвать. А тут уж всё способы им известны: обольют грязью, вывернут наизнанку… А уж посеют своё! Своих! Истинно великих: бродских, месяцев и им подобных! Неужели и Вы на их стороне? Да, безупречны святые отцы. Хотя почему безупречны? Они и сами не скрывали, как, например, ап. Павел, страшных страниц своей биографии. Мы же не ставим под сомнение его святость». Вот тут малость приостановимся и попробуем вышеприведённое разложить по полочкам:

1. Человек не должен делать пакости на площади.

2. Если один впал в безумие, то другие («исты», поклонники и просто фанаты) не должны оправдывать публичное паскудство и тем паче умиляться.

3. Вы заходитесь праведным негодованием: «Неужели и Вы на их стороне?» А зачем христианину (священнику, монаху, мiрянину) искать опору или высо́ты в дольнем? Не ищите меня ни среди «бродских-месяцев», ни среди лающихся классиков: хочу быть с истиною Христовою; первые с ней воевали явно, а вторые, не ведая того или желая идти в ногу со временем, частенько глумились над ней.

4. Жития, уча грешников мужеству, описывают путь святых со всеми грехопадениями, но никому и в голову не взбредало воспевать их падения, записывать грехи на знамёна и возлагать цветы к знамёнам (что делают полоумные «исты», желая издать классика без азбуки Морзе да ещё мечтая увековечить сквернословие жирным шрифтом).

5. Апостол Павел, поминая свои прежние годы в иудействе, называл себя извергом и первым среди грешников. Так судит о себе святость. Назовите хоть одного литератора, считавшего себя извергом, — днём с огнём не сыщете! Большинство считало и считают себя подарком человечеству, и все, от мала до велика, воздвигали и воздвигают себе пьедесталы! Дивиться нечему, путь проложен. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный!» Святые думали о славе Божией, а не о постаментах своему я. Вот почему нельзя проводить параллели между «величайшими» мiра сего и самыми неприметными тружениками нивы Христовой, падавшими и падающими, разбивавшимися и разбивающимися, но приползшими и ползущими ко всепрощающему Христу. Зловонные ямы первых притягивают к себе и ныне, а ямы вторых оберегают идущих.

«Согласитесь, воспитать всю молодёжь на творениях святых отцов нельзя, нереально! Нужна литература, в частности поэзия, где есть ответ юному сердцу на мучающие его вопросы: что такое честь, слава, Родина, любовь, семья…» Да кто же против такой литературы? О, если бы светская литература была мостиком к истинной духовности! Но какой мостик! Вот Вы, профессиональный литератор, «вскормлены этим зерном, здоровым и полновесным», — после обильного клёва так и ринулись к творениям святых отцов? А разве сейчас, воцерковляясь, не приходится избавляться от представлений, навеянных литературой и заново учиться жить? Не странно ли — клевали «разумное, вечное, доброе», а сильно ли облагородилась душа? Вспомните первую исповедь, много ли разумного и доброго накопали в себе? Многих ли сохранила литература от раннего сожительства и вышеупомянутых случек, которым, по идее, должна бы противостоять? Литература — это огромнейшая псевдолечебница со своими законами, ярлыками, мечтаниями и заявками на владение душами человеческими. На первый взгляд задумка неплохая — наставлять, поддерживать, но чем обернулась задумка? Последний приют превратили в балаган, в притон! Сплошь и рядом культивирование страстей, похоти, наживы, безбожия! Что же удивляться «культурным революциям», «интервидениям», разным «фабрикам» и «домам», «швыдким» и «ерофеям»?

Никто не желает лечиться, все хотят развлекаться! Тут уж трагикомичны надежды на литературу: не исцелит Господь — никакой классик не поможет. А знаете, как начиналось заболевание? Литература-клетка (вот Вам и другое сравнение для светской словесности) объявила себя телом с правами полной самостийности и потому стала раковой. Её восторженные мракобесы провозгласили: «Евангелие устарело!» Закон Божий заменили литературой, евангелистов — классиками. Но прислушаемся ещё раз к Достоевскому: «Там, где кончаются религии, начинаются лишь мечтанья… нравственные идеи народа даются религией (не литературой, не искусством! — иер. Р.)…спасёт Росiю Христос, ибо всё это, что осталось ей народного; в сущности, всё, что было в ней народного, есть Христос. Кончится вера во Христа, кончится и русский народ». (Стало быть, не за Пушкина надо держаться, а за Христа, потому что не в Пушкине народность, а во Христе!)

Приидите, чада, послушайте мене, страху Господню научу вас (Пс. 33: 12) — вот назначение литературы — словом приводить к Слову! Но как могут приводить к святости живущие грехом? И поэтому всяческая суета всяк человек живый (Пс. 38: 6). Страшна замена русских классиков «месяцами» да «бродскими», но ещё страшнее замена Евангелия литературой, даже великой русской! Ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом (Лк. 16: 15). Речь только об этом.

4 января 2009 скит Ветрово

1 Статья «Ревнуя поревновах о Господе Бозе моем!» едва ли может быть названа статьёй в привычном значении этого слова, так как представляет собой ответ иеромонаха Романа (Матюшина-Правдина) на письмо преподавательницы русской литературы. Вопросы, с которыми она обращается к священнику, суть отражение вопросов, поднимаемых в книге «Загадка 2037 года». Поэтому, с согласия отца Романа мы помещаем здесь его ответ. Нет необходимости публиковать письмо учительницы полностью, поскольку её вопросы ясны из ответов отца Романа. Выделения полужирным шрифтом сделаны автором. — Ред.

Заметки на полях

Один знакомый монах, окончивший в свое время филологический факультет МГУ, как-то с болью отозвался на книгу М.М. Дунаева: «Прошелся с красным флагом по русской литературе». Видимо, главное, что побудило о. Романа к написанию данной статьи, — протест против советской системы преподавания, где на художественное слово возлагались функции духовного воспитания личности… Однако суждения в статье шире, чем просто о системе образования, они о самом творчестве А.С. Почему-то рассматриваются отдельные произведения Пушкина, написанные в дохристианский период, в отрыве от его биографии. Само рассмотрение произведений поэта как вех его пути в храм может удивить и привести к размышлениям о грехе и спасающем Промысле Божием. Разве «Отцы пустынники и жены непорочны» 1936 г. не обличают «Гаврилиаду» и не свидетельствуют о преображении души? — само созерцание этого контраста сподвигает к размышлениям о неисповедимости путей Господних, его спасающем Промысле.

Все наши попытки втиснуть искусство, художественный образ в рамки формальной логики, обречены на ограниченность. Как известно, эстетическое способно действовать на душу само по себе, побуждая ее искать совершенной красоты и гармонии. Поэтому христианское воспитание через литературу и искусство очень даже возможно, как ступень к Евангелию и Христу. А Господь дает талант эстетического воздействия на душу не только православным и не только христианам, притом, что произведения таких авторов могут вызывать понимание собственного совершенства, благодарности Богу, приводить к Православию…

У меня нет знакомого митрополита с 5-ю высшими образованиями высказавшемуся по этому поводу,поэтому приходится сопеть самому. Советское образование по сравнению с современным можно считать церковно-приходской школой.Нравственность,дисциплина,ответственность. И хоть духовного воспитания там и намека не было,но нравственность,честность и справедливость были в цене.Никогда не наблюдал у о. Романа протеста против советской системы преподавания. А кто втискивает искусство в логику? По большому счету оно не нужно.Благочестивый разбойник и Мария Египетская в совершенстве владели скрипкой? С последним абзацем согласен.

(От редактора: хотела «отклонить» этот комментарий, но показала отцу Роману — и он попросил опубликовать. Хотелось бы этот комментарий, в свою очередь, прокомментировать, но, наверное, ограничусь замечанием о «тесных шаблонах религиозной поэтики». Как раз сегодня читали с детьми в Евангелии: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата» (Лк. 13: 24). «Тесные шаблоны религиозной поэтики» (как и «тесные каноны иконописи») — это и есть та «теснота», тот узкий путь, который благословил Господь.)

Очень показательная заметка. Отношение человека к Пушкину, как верно заметил другой русский гений — Владимир Набоков — справедиливо считается как бы «лакмусовой бумажкой», меркой: причём не только художественного вкуса (это очевидно), но и ума. Только человек, напрочь лишённый эстетического чувства, может проглядеть лёгкую, благодатную глубину пушкинского гения. Что же касается агрессивного националиста Романа Матюшкина, то тут уместно вспомнить басню Крылова про слона и Моську. Через всё это унылое морализаторство (поэзия как служанка педагогики) просвечивает обыкновенная, банальная зависть. Автору вышеприведённого «разоблачения», спору нет, удалось создать несколько действительно талантливых строк. Но вырваться из крайне тесных шаблонов религиозной поэтики он, увы, не сумел. Ну, а последовательно погружаясь в пучину вовинственного патриотического бреда, неплохой церковный поэт со временем превратился в бездарного графомана, читать которого не то смешно, не то грустно. Воистину, когда такие люди, как Матюшкин и Чаплин, пытаются низвергнуть Пушкина, то это лишний раз доказывает убогую ничтожность их собственного бедного, бледного, озлобленного внутреннего мирка. А ещё — наглядно иллюстрирует старуб истину о том, что никакиие скиты и кельи не спасают человека от гордыни, злобы и чёрствости души.