Бесплатный фрагмент - Красная Осень

Сообщаю, что я — патриот и оптимист, и поэтому, именно поэтому, стараюсь говорить правду о времени и о себе.

Редактор и рецензент Николаев Н. М.

Памяти сына Славы

Мне снится сон, душа моя —

Наш дом, как солнце, в снегопаде.

В нём жизнь и свет! В нём — ты и я,

И кошка, вышитая гладью.

Плутовка с вышивки сойдёт

И на коленях примостится.

А время спит. А снег идёт.

И ночь жар-птицею искрится.

Мне снится сон, душа моя —

В нём жизнь и свет.

И кошка рыжая, и вьюга

Учись быть братом

В кругу столетий, сном объята,

Горит Россия — наш единый дом.

Молчит народ, не видя супостата,

Обманут и оболган, и ведом.

Учи собрата улыбаться,

Весёлым быть и злым,

Так тяжелы твои утраты —

Почти смертельно непосильны!

Учи быть братом!

Мир соринкой в глазу покажется

Нет, не пулю, не нож, а ножницы

в спину сунут, как плюнут, стражницы.

Мир соринкой в глазу покажется.

Что не видишь, не ждёшь —

За столом были други праздные.

Глядь, а вместо стола — посудница,

жестяная коробка грязная.

И водичка струится сажево,

И немытые блюдца множатся.

Ангел был, всё крылом поглаживал,

А теперь вместо крыльев —

Чуть тронешь, и тут же заплачет

Герань ароматом тоски.

Ты знаешь, ты помнишь,

Побеги её высоки,

Округлы мохнатые листья,

душисты соцветий венцы.

И душу, и сердце сиянием чистят

И снова рассветною ранью

Малиновым радостным сном

Расплещутся розы герани,

И ты промелькнёшь

Стерегущие золото Грифы

Озоновая графика лесов,

Сосны немой червлёные прожилки

на снежном теле Азии зимой.

Ночной дивертисмент калёной вьюги.

Мы сторожили этот континент.

Мы жили здесь на севере и юге

вдоль хвойных лент

Мы сторожили. Жили.

Нас убивали, мы вставали вновь

На пустоши бессонной.

В сердцах гудит, рождённая озоном,

Тугая позолоченная кровь.

Мы вымотали жилы, выживая.

Мы рвали кожу, прожигая наст.

Сибирь в снегах — кипящая, живая.

Она, как прежде, родина для нас.

Я стала кристаллической водой —

Трансформеры из кремния и серы

За мной гонялись облачной грядой.

Бездонный мир предстал моим жилищем —

Кипящий дымной грязью

И я была, как всё живое, лишней

На самой хищной из планет.

Девчушка восемнадцати годов.

В микроволновке, пышен и готов,

шкворчит пирог из тысячи котов —

Ну, я шучу — ужели не понятно!

Пирог вполне пригоден для еды.

А вот коты — лентяи и милашки,

По-дружески приветствуют пирог.

И если бы не стук часов железный,

был бы скушан вмиг.

Но час утех и праздничных интриг

Ещё не наступил.

В рубашке золотистой за окно,

В небесное кидаясь покрывало.

Всё это было, видимо, давно.

никогда и не бывало.

Равноценны рождению жизни

Расскажи о себе. Приближается время рождения.

Знаешь ли ты, мой бесценный,

Твоё настоящее имя?

Имя твоё — Любовь, Ненависть, Вечность, Вселенная.

Имя твоё — Золото, Железо, Медь.

Разве такому страшна Жизнесмерть?

Встреча наша назначена в этом году.

Жду тебя. Надеюсь. Люблю.

Из космоса осеннего квартала,

Лохматой, хищной, острой тишины,

Восстала тень Луны золотогривой-

Медвяный отсвет, зарево, огонь.

По краю неба мчался бледный конь,

Стуча копытом в твердь остылой нивы —

Планетной колыбели городов.

Он всё унёс — историю родов,

воинственных племён, кровавой славы —

безумную историю войны!

Из тишины теперь идёт спасенье.

В душе застыл янтарной каплей лавы

Дамы в нарядах а ля Вермонт, птеродонт или птерозавр,

терзая перо… ах, нет, извините… клавиатуру,

рифмуют эмоции дамские,

слёзы и вопли размазывая

Плотно поужинав, ложатся спать.

А утром, друзья мои,

всё значительно хуже!

Поэтому дамы напишут опять:

«У нас душа. Нас преследует Рок.

Мы не любим холодных строк».

Не пеняя бесстыжей судьбе,

чем их, горячих, измеришь?

Они как бы пишут, а ты как бы веришь —

Их любви безграничной

Когда загудят, завоют, закричат

Чтобы прикрыть собою замёрзших зайчат,

Мама будет рассказывать сказки.

Дескать, детки, мороз — этот злобный дед,

Крадёт непослушных чад.

А вот на тех, кто молчат — на них и суда нет.

Детки верят, стараются — ни гу-гу!

А мороз набегу, всё гуще трещит.

Я знаю этого господина

Что такое — вот этот немолодой уже гражданин?

Где-то в надстройках литературного мезонина,

Говорят, видели этого гражданина.

Сам он не пишет давно-давно,

но ищет зерно в чужих сочинениях.

Найдёт и кричит — дескать, вот оно!

Но это неправильное зерно!

Автора высечь за местоимение!

А за существительное — положена гильотина!

Но это, друзья мои, просто слух.

Я знаю этого господина.

Пришла пора, пожалуй, друг Людмила,

Изобрести летучий самокат

или хотя бы способ варки мыла.

Или закат изобрести.

Представь себе плакат такого свойства —

Один герой, с позывами геройства

Кусочком мыла моет рамы… Нет…

Он моет страны — под сертификат

Великих устремлений олигарха.

И мыло тает, тает, словно сахар.

А за окном горит,

Давно всё сказано,

доказано, доедено, добито.

Полшага от дебета до кредита.

И два шага до ада плебисцита.

Уже лещом орудует кухарка —

На кухне рыбно, душно, дымно, жарко.

Молчи, рыбёшка — что тебе ещё?

Звонка, легка пощёчина лещом —

о, толстый рай горячей скороварки!

А впрочем, всё проходит без помарки.

Так… просто жизнь

Да битва за пятак.

Монументы и нравы

Как-то в один прекрасный момент

Монумент (не скажем, кто это был!)

Решил не сидеть праздно,

а лучше заняться делом.

И вот с тех пор на виду у всех

Шьёт тапочки, выращивает пом е ло

Под смех детей пригожих,

и прочих прохожих.

И много другого делает разного —

Вы скажете, ну, что тут такого —

И не то можно выдумать,

Сидя годами в забронзовевших оковах.

У монументов ужасные нравы!

может быть, вы и прАвы

Подобна смерти остановка

Мозги. Вторжение. Беда.

Тоска по вечным атрибутам,

по тем растраченным минутам,

убитым вскользь и навсегда.

Беги! Тотально и неловко,

Крича и падая, беги!

Подобна смерти остановка.

Вон видишь, божия коровка

Упала крылышками вниз

Не потому, что мал карниз…

Дети лейтенанта Шмидта

Вот как-нибудь начнёшь говорить с гражданином,

И очень он симпатичен —

Самодостаточен, глубок, образован.

Он знает пророка Иисуса Навина,

Правильно произносит слово «импичмент»,

Расскажет при случае историю Азова,

Теорию пассионарности Льва Гумилёва,

Да и вообще, любит всё лучшее.

Но в конце содержательного разговора

Уронит, словно нечаянно, словно бы про себя —

Что вот жил бы да жил, всех на свете любя,

В рамках душевного договора,

Да только малости не хватает

Тысячу, две, ну, может быть — сто.

Хочу быть моллюском «Арктика исландика»

На глубине четыреста метров

Вот именно на такой глубине,

Мне удастся мыслить тысячи лет.

Я знаю давно-давно —

Это ни с чем не сравнимый кайф!

Жаль, тебе этого не дано!

А ты, друг мой ненаглядный,

Жуй, жуй, глотай, успевай, хватай!

Жизнь коротка, непредсказуема

Многие, многие жалеют о том,

В этой, одной, не насытиться,

Словно лизать из мелкого блюдца.

Вот если бы дали их несколько,

Как можно было бы развернуться!

А поэт? Что поэт!

У меня за спиной убегающий мальчик — закат

Развевает кровавый подбой листопада.

И спускается в красный, неслышно рыдающий сад

Солнце взорванным яблоком ада.

В тихом классе прибывший из прошлого бывший поэт

Рассуждает о важных когда-то и сложных находках.

Два десятка студентов скучают — за давностью лет

Эта лекция, словно ненужная плётка.

Их глаза из осенних кленовых, берёзовых сот

на запретную зону заката.

А поэт — что поэт? Он устанет и скоро уйдёт

В одиночестве грызть перезрелое яблоко ада.

Ненужный смысл катился колбасой

застывшей всклень дорогой декабриной.

Страдала лень от скуки журавлиной.

Шаманил ниоткуда Виктор Цой.

Пространство шелестящее, змеясь,

Касалось рук и глаз, и ум змеился,

Плодя плоды печали и мздоимства.

Срамн О смотрелись лица без прикрас.

Не изменился мир. Не изменился.

И только дети встроенным мозгам

Наивно, добросовестные, рады.

Несётся шум и гам из-за ограды —

Обед, друзья. И время — пирогам!

На перекрёстке ста дорог,

Где Ангел строг, а день уныл,

Горит невиданный цветок —

Здесь кто-то сердце обронил.

Ты спросишь, моя родная,

Кто жив от ветвей семьи?

Но то, что сегодня знаю,

То знают и соловьи.

Земные сдвигались плиты,

Кипела стена огня.

Иудами все убиты.

И только твои молитвы

От смерти спасли меня.

Крадутся, шурша упрямо,

Секунды, минуты, час.

Мне так не хватает, мама,

Твоих поднебесных глаз.

Где-то бродит ни Зверь, ни Птица,

Сон не йдёт, и скучна молва.

Ах, не можется, не сидится:

Где-то мама моя жива.

Где-то, где-то в лесах далёких,

Инок странствует одинок —

Это мальчик мой синеокий,

Выйду и / з дому, встречу Инока —

Жив берёзы листвяный стон.

Время котом камышовым шуршит и крадётся

Каждый ему не товарищ, не друг

Кот, он — охотник.

Он любит горячую плоть.

Кот камышовые грядки не станет полоть.

Сквозь кремний горячих зыбучих песков

Струятся потоки забытых веков.

Невидимый, где-то стреляет Саид

Ток Времени — хищные сонные сонмы

Колючих песчинок, пустынных ветров,

Мильоны забвением занесённых —

Стозвонная песнь беспощадных пиров.

И всё же, мы вечны. Мы — вольные птицы.

Летим без оглядки и страха — любя!

Сквозь кремний, сквозь Ангелов тонкие лица

Поток невесомый рисует тебя.

Таков у парнишки этого статус.

Укус — в миллион ядовитых промилле.

Невозвратный, безжалостно строгий —

Выточен точной копией бытия.

Членисторукий и членистоногий —

Киллер-красавец и судия.

Давно мечтает встать на крыло.

Однажды Лейурус взлетит над планетой!

Видишь, как яростен жала мрак.

Киллер крылатый страшнее любой кометы.

Что-то с планетою нашей не так.

Бродяга — расстрига по прозвищу Виллис —

Сказал равнодушно: «Нет правды и судий.

Одиннадцать жизней твоих завершились,

А этой — двенадцатой, сносу не будет».

Я верю твоим предсказаниям, Виллис,

В ромашковом платье июля рождаясь.

Враги мои все поутр у удавились,

А я обернулась царицею Т а ис.

И в царстве моём разлетаются птицы,

На небе рисуя цветы траекторий.

И ночью мой путь освещают зарницы.

Свобода — вот лучшая из историй.

Ты прав, одинокий задумчивый Виллис —

Ты знаешь, о чём говоришь, бедолага.

Навечно с тобой на Земле поселились

Мы — звёзды ночные июльского флага.

Тебе, моему безымянному братцу,

Я завтра рубашку ромашками вышью.

Мы будем полынной пыльцой притворяться,

Сорокой, синицей, летучею мышью.

Так что же, мой друг, соглашайся скорее,

Ведь я, как никак, урождённая Т а ис.

Ромашки мои твоё сердце согреют.

и сама догадаюсь.

Автоответчик сказал — не слышу,

говорите громче, мадам.

В это время дождь молотил по крыше,

Под окном матерился мальчик —

шустрый не по годам.

Говорила громче, но в трубке пусто —

Эфир искрил и гудел, как ночь,

Была и сказочником и златоустом,

Но выяснилось, там — никого нет.

Ну, что ж, говорила сама с собой —

А, может, с Богом была беседа.

Иногда из бездны всё же слышалось — бой,

Даже если всё это странно слишком,

Всё равно — говорите громче, мадам,

Ведь за окном бегает всё тот же мальчишка —

Шустрый, не по годам.

Умирать надломленным цветком,

Я в ночи мечтаю о другом —

о тебе печаль моя немая.

Над обрывом руку протяну —

Но падаю, любимый.

Серебром ручей бежит по дну —

Жжет меня студеная вода.

Я тебя не встречу никогда.

В сон-трубу качает сутки.

Над планетою Земля,

Над весенним неуютом,

Слышен голос короля:

И пришла пора прощаться.

Навсегда уснул сынок,

Пламень твой обжигает,

Журавлей поднебесному крику

В сердцевине костра.

Но уже не вернётся назад

Злато-пламень последнего дня.

То ли Ад соблазняет меня.

Я пойду в золотом и весёлом.

Побеждают дороги и сёла,

Воля вольная, дальние долы,

Волшебный кадр изменится стократно

Вот собрались мы

в комнате одной —

Столетний дед на вытертом диване,

в мечтательной нирване

в реальности иной.

Фигура третья — женщина-зима,

То я сама — хозяйка и сиделка.

Быть может, для тебя всё это мелко,

Зато, вокруг такие терема —

Заснеженные ели и берёзы,

сугробы да морозы

И в серебре до маковок

Спустя минуту, месяц или год

Волшебный кадр изменится стократно —

Мой подопечный, мой отец, уйдёт

За мамой вслед — тропою невозвратной.

Ему всё время кажется — она

Живёт в соседнем домике бессменно,

Его родная милая жена,

И он её отыщет непременно.

Ещё пока сумею вызнать путь,

Ведь я сиделка — всенощная птица.

Я догоню отца, смогу вернуть,

На тридевятом этаже

Мостятся голуби под крышу

На тридевятом этаже,

Где синька неба зноем дышит,

И ветер бродит неглиже.

на узеньком карнизе,

Воркует рьяно мальчик сизый

И суетится день — деньской.

Цветные облака нан и зал

На нитку х о лода изгой —

Он променял свой статус вечный

На волю вольную Земли.

Никем не узнан, не замечен,

Летает в о роном вдали.

Коль не хотите, так не верьте,

Ему наскучило бессмертие —

Отныне в крылья ветер бьёт.

Но только вот что —

Паденьем кончится полёт.

Летай же, Ворон, птицей вольной —

Ещё и времени довольно,

И много сил, и светел глаз,

от простора больно

Под горой, под горою

На склоне крутом

Рвётся к небу крестовый

И подкова над дверью —

Корпус крепкий кедровый,

Это новый сибирский

Высокий, летний, заунывный.

В такие дни кончают войны,

меняют доллары на гривны.

Решают жить, дружить и верить,

Держать распахнутыми двери

И вместе Моцарта играть.

Любить, как родину, подругу,

Беречь родимую округу

И никогда не умирать.

И ощущают чьи-то плечи

И рук тепло, и пламень слов,

Простое счастье человечье,

Так поздно солнце

Что луч его окрасил город алым.

И вспыхнули вершины горных круч,

И темноты, и тяжести не стало.

И засветились алые дома,

И древние старушки улыбнулись.

И стало ясно — кончилась зима.

Звон зелёных улиц!

Весна сегодня гонится за мной,

И, может быть, я в этом виновата.

Иду к тебе по улице цветной,

По алому сиянию

Стр е лы взгляда — ты меток,

Так стреляют в зверьё.

Где-то в памяти клеток

Бьётся сердце твоё.

Где-то в памяти осень

Нас уносит в рассвет,

В тополиную просинь,

В то, чего ещё нет —

В дали Чуйского тракта,

В притяженье разлук.

Ты — находка, утрата,

Снова синие ставни

Впустят лучик звезды.

Мы с тобою восстанем

Из смертельной беды,

Из полынного дыма —

Страшной горечи лет.

Мы уйдём молодыми

В необъятный Рунет.

Погладь мои крылья

Погладь мои крылья,

Мой Ветер Лесной.

Чужое проносится мимо

Горючими клочьями дыма

Сорочьей, синичьей весной.

луна и цветок фонаря.

Весенней заботой горя.

В зелёном засилье,

В берёзовой глубине,

Найди меня, милый.

Кин-дза-дза. Побег в ХХI век

И вот мы замыслили

как Вася — школьник.

Нас удивил ХХI век —

как волки лютой зимой

И в «Мерсе», и в электричке.

Достань из кармана

Тебя обогреет, друг мой.

У человеков хладна ладонь,

и кровь закрашена клюквой.

Ветром воет, собакой лает,

Чёрным лешим глядит в окно

Ночь осенняя, скука злая,

Да прогнать её — не дано.

Эхо носит, стучит по крышам

Серебром — ледяным дождём.

Ты не слышишь меня, не слышишь,

Не найдёшь одинокий дом.

Ставлю свечку в светёлке старой —

Ангел светом души ведом.

Хлещет дождь беспросветно, яро,

Лает ночь — не пускает в дом.

В городе роботов

Один знакомый, с Севера, говорит —

мой город мёртв.

Другой, с Юга, говорит — живу в городе мёртвых.

Третий, с Востока, вторит — мой город мёртвых орд.

Все другие, с Запада (их много),

говорят что-то того же сорта.

Я в городе роботов давно живу.

В городе этом, по самые окна заваленном листьями,

Люди, как мыши, шуршат непотребными мыслями.

Бабочка жёлтая странно сквозит

Кратким обманным теплом уносимая в ад.

Славные тёти и столь же бомжистые дяди

Лезут бутылки сбирать в городской палисад.

Грозно грызёт, догрызает старинный пассаж.

Выбиты окна. В провалах печально и глухо

Воет сквозняк да гуляет купеческий страж.

В доме разрушенном есть неприметные двери —

Вход на второй, сохранившийся чудом этаж.

Там, под высокими сводами ангелы-звери

Эры купеческой помнят былой эпатаж.

Помнят обеды и танцы, девичьи фигуры,

А по утрам колокольный серебряный звон.

Нынче этаж называют отделом культуры —

Глупая шутка купеческих новых времён.

Было бы, впрочем, наивно

искать здесь чего-то иного —

на разрушенной улице

И жизнь и смерть, и слово — в божьей власти.

Ты, мальчик, чей? А я уже ничей.

Не выплакать ни счастья, ни несчастья

Тоске моей, исполненной очей.

Поля и веси тонут в красном дыме,

Летит журавль-мальчишка из гнезда.

И птицы нарождаются седыми,

И лето не вернётся никогда.

Дробится город в лужах на осколки,

Оранжевый дрожит калейдоскоп.

По улицам разгуливают волки —

Ах, это люди плачут без умолку,

Читая злой осенний гороскоп.

Листвой забиты сонные тропинки.

Ты, мальчик, чей, исполненный очей?

Сегодня не крестины, а поминки —

В доме пахнет брусникой

В доме пахнет брусникой, грибами белыми.

Солнце играет — оранжевый блик в окне.

Кажется, самое важное дело не сделано.

Но, может быть, это — всего лишь кажется мне.

Длится день, плачет злой телефон, запрятанный

под подушку — опять помешал во сне.

В беззащитной душе, понарошку прикрытой латами,

Кто-то бегает, кто-то думает о весне.

Но мечтателю этому трудно живётся осенью,

Был приказ экономить жестоко на всём и всём,

потому что без спроса — восемью восемь

Жизнь умножила тяжесть того, что несём.

По плечу ли ему, записному мечтателю,

Время в дырочках от свинцовых пуль.

Кто-то дырки пытается заровнять шпателем,

Но заравнивает будущие май, июнь, июль.

Смертельный номер — жизнь пополам с данайцами.

Но мечтатель — надеется всё равно.

Одуванчики ясноглазые снова ему приснятся.

Жизнь — обман, мираж, наваждение, но…

Красный сон заката

В шелка листвяной бури, в их огонь

Вплетает ветер красный сон заката.

Принцессу Осень ждёт летучий конь,

Но разве в том принцесса виновата?

Да место ль ей в асфальтовой беде,

Босой, привольной и простоволосой?

Сгорает Время, Жизнь.

Кармин и пламень всюду и нигде.

Обшарпанный автобус громыхнёт,

Лаская шиной ямы да ухабы.

Но дремлет лабиринт бетонных сот —

Так спят веками каменные бабы.

Уходит осень — что ей, золотой,

Прозрачный дым над крышами летящий!

Он пахнет человеческой бедой —

Таинственной, жестокой, настоящей.

Сгорает время… Всё в костре сгорит.

Когда и камень в пепел обратится,

Из недр восстанет огненный пирит.

Но осень эта — нет, не повторится!

Я бы верно служила царю моему. Я сама!

Я бы точно служила, когда бы могла и умела.

Не дарила бы силы сверкающей искре ума,

Притворилась бы вечнозелёной цветущею розою белой..

Не удержишь потока колючих, как ёжики, дум,

Жизнь моя на крапиву — бродяжку так странно похожа.

Сжёг царя моего мой крапивный безжалостный ум,

Обернулась цветущая роза какой-то случайной прохожей.

Я бы верно служила. Но я не сумела — прости,

Я крапива. Я жгучее, друг мой, растенье.

Где мой царь — команданте? В далёком железном пути.

Да и где я сама —

та, готовая быть

Дорога длиною в жизнь

Придёшь в сей мир, и вот тебе награда —

Игрушка-Жизнь. Играй себе, играй!

Подарочек от Бога и де Сада —

Играть людей, чертей — посланцев ада,

И всуе поминать любовный рай.

Но мальчику вот этому — сломали

Его игрушку. Кончился завод.

Ни горя, ни заботы, ни печали :

Он без игрушки — мёртвеньким живёт.

Ушёл в себя, не ведая иного —

Всё дальше вглубь его уводит путь.

Он слышит, но не чувствует ни слова —

Поломанной игрушки не вернуть!

Включились запретные датчики —

я знаю, так пахнет беда.

Душа моя плачет о мальчике,

ушедшем в себя навсегда.

К любимому дому, далёкому —

мальчишку ведёт естество.

Те царства, где око за око,

Теперь не достанут его.

И всё же не скажешь иначе —

Я знаю, так пахнет беда!

Душа моя плачет о мальчике,

ушедшем в себя навсегда.

Чужой пришёл и в горницу стучится —

Я, дескать, ваш сосед — торговец пиццей.

Я вам принёс чудеснейший пирог:

С приправой — ювенальною юстицией.

И вот уже мостится за порог.

И мы — почти товарищи пришельца

Или играть готовы таковых.

Но кто-то спохватился — это ж Ельцин!

И сыт, и пьян — живее всех живых!

Когда одним мизинчиком в содоме,

То и хозяин — не хозяин в доме.

Спроси его, где денежки лежат?

Они зарыты в праздничную пиццу,

А пицца — выпекалась за границей

из ядовитых мидий и ежат.

Свиной порядок — вот закон содома.

Хозяин кровью не марает дома.

Чужой придёт — повсюду кровь и грязь.

Ему и день и ночь, а всё — кладбИще!

В пустых мозгах разбойный ветер свищет —

На радостях говяжьи туши

Растут в цене, ну, хоть убей!

Пророк Матвей торгует грушей,

На рынок тащит голубей.

Всё дорожает, друг-приятель,

И вздорожать ещё не прочь,

Но рад партийный обыватель

То наш ответ с большим приветом

На европейский аусвайс.

И одобрительно с портрета

Крымнаш приветствует Чубайс.

Он наш, сознательнейший архи,

Такой простой, КАК ТЫ — точь-в-точь!

Он шёл геройски в олигархи,

Чтоб нашей Родине помочь!

Мы любим наших олигархов —

чья жизнь, друзья мои, не сахар,

В тисках финансовых оков.

А между тем, говяжьи туши

Критиковал в трудах Тацит.

Пророк Матвей торгует грушей,

Да и картошка — дефицит.

Великий Будда определил : любое дело —

Жизнь — воробьиная песнь смертника

Мир создан из ничего, создан давно и зря.

Успевай рассмотреть себя,

пока не взошла заря.

Дзен — искусство познать себя,

пока не выгорел изнутри.

Не говори ничего, не говори.

Не нужны слова, мелодии —

только дождя шорох,

Только сердце — горючий порох,

Дзен — самозваная капля дождя,

(Голос рабыни — 2015 или Атлантида — наш дом)

* «Зонг» или «Невольничий корабль» — картина Уильяма Тернера, на которой изображён терпящий крушение во время шторма невольничий корабль. Хозяева сбрасывают связанных рабов в океан, освобождая трюмы, чтобы спастись самим. Картина 17 века до сих пор остаётся символом цивилизации планеты Земля.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎