Моя дочь умерла на свой шестой день рождения. Только что какой-то мужчина передал мне ее фото с седьмого.

Моя жена, Беатрис, умерла во время родов. Она была красавицей, смешной, умной и упрямой. Женщина, чей смех был таким громким в ресторанах, была вызовом, и чей взгляд был настолько сильным, что у меня тряслись руки. Я потерял ее, как только она произвела на свет нашу дочь.

Конечно, я мог обвинять Сэм. За то, что забрала у меня то, что было однажды моим, как ничто другое быть не может. За то, что было таким искренне и совершенно непорочным. Но я не стал. Я знал, что Беатрис не захотела бы, чтобы я таил в себе обиду. Она не захотела бы, чтобы у нашего единственного ребенка была загублена жизнь из-за ненависти.

Но это не о горе. Не о физическом ударе, неожиданно нанесенным утратой чего-то, что ты любил, навсегда. Речь пойдет о кое-чем куда более мрачном.

Моя дочь была очень живым ребенка, все время носящимся и кричащим, взбирающимся и слезающим с игровой площадки – создающим беспорядок в детском саду. Так и на ее шестой день рождения, поездка с друзьями в кино оставила в ней столько накопленной энергии, что я едва мог угнаться за ней, когда она погружалась в толпу людей и исчезала на пешеходной дорожке. Она иногда оглядывалась назад сквозь море людей и кричала: «Папа, давай быстрее!» почти капризным тоном. Я не мог не любить ее.

Я пытался догнать ее, я действительно пытался. Она была так увлечена тем, что смотрела на меня, когда ее занесло на проезжую часть, и автобус не успел затормозить. Отвратительный хруст, и весь мир замолчал. Я качал ее истерзанное тело на руках, слишком ошеломленный, чтобы плакать, слишком раненый, чтобы двигаться. Единственное, что я мог чувствовать, - это теплая кровь, которая мягко сочилась сквозь мою одежду. В состоянии шока, в котором я пребывал, я мог думать только о том, как я смогу отстирать свои джинсы. Это звучит ужасно, я знаю, но потеря как эта вырывает у тебя все, что только есть, и оставляет тебе только голый мыслительный процесс, который и делает нас людьми.

Следующая неделя осталась смутным воспоминанием. Я не могу припомнить ни одной вещи в период между моими друзьями и близкими, выражающими их соболезнования, и моими всхлипывающими рыданиями, которые могли вырваться в любой момент, – хлопающаяся дверь, мягкое гудение холодильника или голоса, смеющиеся по радио.

Я пошел на ее похороны одетым во все черное. Говоря «одетым», я едва ли говорю об одежде, все мое существо было темным. Я не мог чувствовать или думать, и день продолжался, пока я делал все на автомате, как умирающий человек пытается держаться на плаву. Все хотели рассказать мне о Сэм, насколько идеальной она была, каким ангелочком она была, как будто я не знал. Как будто я не понимал, каким подарком была моя собственная дочь.

Один мужчина, стоящий поодаль от других, подошел ко мне и протянул мне большую кожаную книгу. Я предположил в ту минуту, что он был отцом одного из друзей Сэм, протягивающим мне альбом их совместных фотографий. Или может быть, я был слишком ошеломлен, чтобы даже осознать, насколько холодными были его руки, и что он ни разу не упомянул о моей дочери.

На целый месяц я пропал. Я пил, оставаясь один в нашей пустой квартире, смотрел старые сериалы – слишком ошеломленный, чтобы даже плакать. Только когда ко мне приезжала моя сестра, когда она держала меня за руку и разговаривала со мной, я начал выходить из своей скорлупы. Она сидела и слушала самые бессмысленные вещи, что я говорил, и мягко вытаскивала меня выйти из депрессии. Не полностью, но достаточно для того, чтобы я начал жить жизнью, которая почти стала снова настоящей.

И тогда я открыл книгу. Я решил вспомнить Сэм ради той радости, что она дарила мне, и приготовился заглянуть в прошлое из ее жизни, при этом не чувствуя себя несчастным.

Я открыл первую страницу. Это фактически был альбом, полный полароидных снимков моей взрослеющей дочери. Я наморщил лоб. Они были сделаны издалека, немного смазаны, и я был на паре из них.

Меня стало мутить, но я понадеялся, что следующие фото дадут какое-то объяснение. Я обдумал каждое оправдание тому, как этот человек получил эти фотографии, отчаявшись наблюдать моменты из жизни моей дочери, без чувства тревоги. Фото приближались все ближе и ближе к ее дню рождения. Я увидел тот день, когда я подарил ей маленький велосипед, как только ей исполнилось пять, что доказывают ее ободранные коленки. В этом альбоме было еще много страниц, которые, как я предположил, остались пустыми.

Но там была фотография ее перед походом в кино на шестой день рождения – я смог узнать розовый дождевик, который она выпросила надеть в тот день, и мои руки на ее плечах.

Фотографий аварии не было.

Наоборот, ее жизнь продолжилась в этой книге. Ее седьмой день рождения запечатлел фотографию меня и ее в саду, мы были полностью в краске – с огромным холстом на полу и очень неряшливым рисунком. Ее седьмой день рождения.

Ее седьмой день рождения.

Действительность, которую я видел, ошарашила меня, и я резко закрыл книгу. Я сел за кухонный стол, уставившись на кожаный альбом. Это должно быть какой-то садистский фотошоп, который, как я надеялся, был сделан, чтобы разыграть меня самым отвратительным образом. Я сказал, что я надеялся, потому что на самом деле я не мог поверить, что есть какое-то другое объяснение. Если оно вообще было.

Стиснув зубы, я решил, что мне нечего терять, и я продолжил смотреть.

Я не могу объяснить, какие эмоции я испытывал, но ничто не сможет тебя подготовить к чему-то как это.

Ее жизнь продолжалась, показывая, как у нее выпадают молочные зубы, ее первый день в школе. По мере того, как я листал страницы, я приходил в большее бешенство, и я стал замечать кое-что. Фотограф стал приближаться. Приближаться к ней. Она взрослела, не на каждом фото, но в целом я заметил, что фотограф все ближе и ближе. Становился смелее, наверное.

Она была красивой. Ослепительной. Подростком она стала похожа на свою маму, те же кудряшки и та же улыбка. Я тоже взрослел, но фотографий со мной было все меньше и меньше.

Ее шестнадцатый день рождения был странным. Компания ее друзей сидела на улице и пила что-то из маленьких пластиковых стаканчиков на пикнике. Но там был кто-то на заднем плане. Возле кустов в парке, где были сняты эти фотографии, стояла какая-то темная фигура. Вы бы не заметили ее, если бы не маленькая тень, которую она отбрасывала на траву.

Я на секунду отклонился назад и выдохнул. Это было так жутко. Я был так захвачен просмотром того, как моя маленькая девочка расчет, что я даже не задумался о том, как все это кончится. Моменты как этот настолько невероятны, что иногда ты полностью отрешаешься от них. Я почти почувствовал, что я смотрю, как сам читаю это, будто во сне или в программе по телевизору.

Темная фигура все четче появлялась на каждой фотографии. Я почти стал различать ее черты. Его присутствие стало господствующим, и когда я перевернул страницу, я ожидал, что он исчезнет. Но напротив, как и фотограф становился все ближе к ее восемнадцатилетию (каждый день рождения был отмечен подписью на снимке, сообщая «Еще один год.»), она уже была в месте, которое я не смог узнать.

На самом деле фотографии запечатлели ее в каком-то тускло освещенном доме. Ее лицо, искаженное страхом, было снято в разных и странных позициях. Иногда она была одета, как античная королева или как горничная, подметающая пол, фигура стала еще ближе к ней. Его ноги или руки появлялись на каждой. Не важно, как она была одета, на каждой из фотографий ее лицо было искажено болью и отчаянием. Это убивало меня. На ее лице были синяки. Она выглядела худой, даже болезненно худой.

Я не мог больше делать это.

Это было отвратительно. Просто отвратительно.

Я продолжил несмотря ни на что.

Последняя фотография, что я увидел, перед тем как закрыл книгу и поклялся больше никогда в жизни ее не открывать, была с ее восемнадцатилетия. Подпись гласила «Наконец!» неряшливым почерком.

Она смотрела прямо в объектив и плакала. Она была на коленях, одетая в черное вечернее платье, с яблоком во рту и связанными позади руками. Ее макияж потек из-за слез. Выглядело, как будто она просила меня, молила о помощи. Но я не мог помочь.

Я закрыл книгу и вышел из комнаты, все мое тело билось в рыданиях.

Я не мог позвонить в полицию, конечно же. Она была мертва.

Одна вещь не дает мне уснуть ночами, и это не содержание того, что я увидел.

Это то, что в этом альбоме было еще много страниц.

Мне казалось,что смысл в том,что её жизнь оборвалась бы на страданиях и боли,а не внезапно.Однако там больше фотографий,и концовка кажется мне странной

Не прочитав теги, я уже морально подготовился "держаться мужиком", а потом написать что-то, не знаю, в поддержку. Или просто посмотреть что люди скажут, а тут такое оказалось. Неудобно.

Отличный перевод, спасибо.

Я.. Иногда так думаю. О смерти дочери.Она не повидала мир, но может быть.. Если бы выжила.. Может было бы хуже?

Иди ты нахер с такими постами

третий день читаю истории, переведенные тобой, не могу оторваться, но каждый раз, просто каждый раз, меня убивают эти концовки. Ну почему, почемуууу они такие?? почему я не прочла еще ни одной истории, где был бы более менее ясный конец, пусть плохой, но четкий?)

За переводы спасибо, оч круто!

Я работаю в заповеднике на болотах (часть 1 из 3)

С 2010 года я работаю в службе охраны дикой природы в заповеднике Окфеноки. Скажу честно: для меня эта работа просто идеальна. Я всегда любил природу и легко мирился с тем, что приходится целыми днями торчать на жаре. Но с тем, что происходит сейчас, смириться не могу.

Раньше я практически всегда работал только в дневную смену. Проверял, не охотятся ли браконьеры на болотах, и приглядывал за потенциальными источниками лесных пожаров. Все было спокойно, понимаете? Особенно если захватить с собой побольше спрея от насекомых. Но недавно мой сменщик ушел в отпуск по уходу за ребенком, и, что ж, мне пришлось взять и ночные смены тоже.

Прежде, чем уйти, он предупредил меня, на что стоит обратить внимание ночью. Во-первых, иногда деревенские идиоты приходят в заповедник покуражиться. Во-вторых, иногда подросткам негде потрахаться, и они тоже находят убежище здесь. В-третьих, на болотах можно увидеть блуждающие огни.

С первыми двумя пунктами мне все было ясно, я такое видел и в дневных сменах. А вот блуждающие огни…

Естественно, я знал, что раньше с ними связывали целые легенды. Якобы неупокоенные души людей, погибших на болотах, пытаются заманить других странников на верную смерть. Но в 21 веке я знал и то, что существует научное объяснение: фосфористый водород, который образуется от разложения растений и животных, склонен к самовозгоранию. Так что, если не испугаться до смерти при виде блуждающих огней, это не опасное, а наоборот интересное и редкое природное явление.

В общем, блуждающие огни меня не пугали. Меня вообще мало что пугало до одной из ночных смен.

В ту ночь я выехал на лодке проверить часть болот, где не было прогулочных дорожек, и почти сразу заметил в воде что-то огромное. Подъехав поближе, направил на эту штуковину прожектор, и…

Увидел аллигатора. Точнее, то, что от него осталось. Он был огромным, не меньше четырех метров в длину, и напоминал не аллигатора, а скорее грузовик, какую-то жуткую декорацию из «Парка Юрского периода». И черт с ним, с этим, но все его тело было разодрано, а голова едва держалась на остатках костей.

– Эй, кэп, – позвал я по рации.

– Что случилось, Смит? – почти мгновенно отозвалась капитан. Мы всегда старались сделать так, чтобы на смене дежурило как минимум двое людей, и, хотя капитан не патрулировала болота вместе со мной, а просто сидела в главном офисе у входа в заповедник, ее голос меня немного успокоил.

– В секторе четырнадцать мертвый аллигатор, – сообщил я, подбирая с воды ветку, чтобы попытаться перевернуть тело. Вдруг по ту сторону будут какие-то другие следы, способные объяснить, что, черт возьми, случилось.

– Ну, это не редкость. Природа о нем позаботится, – скучающим тоном ответила капитан. Да, и правда, мертвые животные не были редкостью на болотах. А вот мертвые разодранные аллигаторы – были.

– Да, но нет, кэп, – вздохнул я. – Это огромная зверюга, а ее… разорвали на части.

– Разорвали? – Теперь и ее голос звучал удивленно. Не то чтобы я не понимал ее. – Кто? Как?

– Не знаю, – ответил я, потому что все еще не мог определить даже, был ли аллигатор разорван зубами или когтями. Голова была практически оторвана, а из-под лохмотьев кожи выглядывали пожелтевшие кости, но я не знал, что за существо могло оставить такие следы на аллигаторе. – Просто это чертовски… стремно.

– Может, кто-то из медведей с ним сцепился? Старичок Мафусаил в последнее время слегка нервный.

Мафусаил – самый старый медведь заповедника – у нас был кем-то вроде знаменитости. Его пометили еще в конце восьмидесятых, и мы с тех пор приглядывали за ним. По большей части он наслаждался уединением, но, если выходил к воде, никогда не вступал в драки с аллигаторами. Никогда.

– Едва ли, – помедлив, ответил я в рацию. – Ладно, возвращаюсь в офис.

– Нет, иди в ближайшую хижину. Если по лесу бродит какой-то неизвестный нам хищник, тебе нельзя идти через весь лес ночью. Доберись до хижины, запри все двери и жди утра. Мы тебя заберем.

Господи, только не в хижину. Сейчас они в основном использовались как аванпосты для сотрудников, но построили их местные охотники еще в начале двадцатого века, поэтому они были безумно маленькими, старыми и запущенными. Единственный плюс – строили их на высоких сваях, чтобы защитить от наводнений… и медведей.

Смирившись, я направил лодку к ближайшей. За двадцать минут дороги я никак не мог выкинуть из головы то, что увидел. Что, черт возьми, случилось? В заповедники все аллигаторы всегда вели себя послушно – для аллигаторов, по крайней мере. В воде у них было достаточно еды, поэтому никто из них не полез бы в драку с медведем, а кэп ведь была права – только медведь из всех здешних жителей мог оставить такие следы. Но, даже если бы драка случилась, медведь, скорее всего, просто убежал бы.

Я подплыл к хижине, заглушил мотор и привязал лодку к ближайшей свае. Когда рокот смолк, я вдруг понял, насколько тихо было этой ночью в лесу. Обычно шумели цикады, лягушки, сверчки и всякая другая живность, но не сегодня.

Закончив привязывать лодку, я ухватился за лестницу и поднялся в хижину. Внутри пахло плесенью и грязью, но, по крайней мере, было безопасно. Оглядевшись, я нашел в углу генератор. К счастью, раз в месяц кто-то из сотрудников обязательно проверял, достаточно ли в хижине топлива и не перегрызены ли провода, так что у меня будет свет и даже вентиляция. Именно об этом я думал с надеждой, когда обнаружил, что канистра для топлива практически пустая.

Вот дерьмо. Да, у меня был запас батареек в лодке, а в хижине были фонари, но это совсем не то же самое, что настоящий свет в хижине. Вздохнув, я уже хотел спуститься к лодке, как вдруг мое внимание привлекло сияние в окне. Шагнув к стеклу, я выглянул наружу. Огни сияли примерно в пятнадцати метрах от хижины.

– Кэп, – неуверенно позвал я в рацию. – Вы кого-то уже ко мне прислали?

– Нет, – незамедлительно ответила она. – На смене только ты и я. До восхода солнца никто больше не придет.

Рядом с первым источником сияния зажглись еще. Свет рассеивался, но все равно посреди темноты леса казался нестерпимо ярким.

– Я вижу свет, кэп. И он, кажется, приближается, – сказал я намеренно небрежно, стараясь скрыть дрожь в голосе. Огни действительно казались ближе и ближе.

– Просто потерпи до рассвета. Попробуй вздре… – услышал я прежде, чем связь оборвалась. Рация взорвалась шумом помех.

– Черт! Кэп? Кэп? Вы меня слышите?

Никто мне не ответил. Я все еще слышал только помехи. Часы показывали 11:19 ночи, а значит, как минимум еще восемь часов мне предстояло провести в одиночестве. И я попробовал бы смириться и с ним, и с огнями, если бы не то, что произошло через несколько минут после обрыва связи.

Я услышал крики. Жалобные крики, похожие на требовательный плач ребенка, который ушибся и не знает, что делать теперь. Мучительные, оглушительные, они исходили со стороны огней.

«Хер с ним», – сказал я себе. Я на такое дерьмо не подписывался. Схватив фонарь и сигнальный пистолет, я рванул к лодке, практически спрыгнул из хижины в нее, готовый рвануть шнур мотора, и…

Мотор был на месте, а вот шнур – нет. Он будто исчез, растворился в воздухе, и я тупо уставился на то место, где он когда-то был, пытаясь осознать, что я застрял здесь до утра.

Крики стали громче. Огни приближались. Теперь они были всего в нескольких метрах от меня.

Я бросился обратно в хижину. Меня преследовало скрежетание, словно что-то добралось до лодки и царапало ее, а, когда я взобрался по лестнице и захлопнул дверь, хижина начала ощутимо раскачиваться.

Сейчас я сижу в углу, как можно дальше от окна. Я зажег все фонари, какие только были в хижине. У меня есть сотовый, но сигнал появляется и исчезает. Крики уже затихли, но я все еще вижу огни.

Если вы это читаете, пожалуйста, помогите мне.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Кристина Венидиктова специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мы жили здесь раньше (часть 3 из 5)

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

Добраться до соседнего дома.

Я сунула медальон Чарли в карман джинсов и бросилась через дорогу, то и дело срываясь на бег. Может быть, она случайно выронила его? Сомнительно. В любом случае, я хотела все того же: добраться до соседнего дома. Позвонить Чарли. Узнать, где она (и почему ушла, ничего мне не сказав) В тот момент я даже подумывала позвонить в полицию, но…

Что я могла им сказать? Что я впустила в дом семью из пяти человек и они повесили картину на стену? Вряд ли полиция этим заинтересуется. Сначала дозвониться до Чарли, а потом уже думать.

Вьюга набирала обороты. Пока я тащилась по дороге до соседей, порыв ледяного ветра, мощным потоком стремящийся вниз, в лес в конце улицы, пронзил меня до самых костей. Лицо горело, зубы стучали, глаза слезились… Шикарно.

В конце концов я добралась до дома Харприт и Мигеля. Мятно-зеленого симпатичного бунгало с аккуратным заснеженным японским садом перед входом. Трижды резко постучала… Нет ответа. Я уже потянулась к звонку, но дверь все же распахнулась.

– Да? – Харприт, одетая в домашний халат, взъерошенная и заспанная, появилась на пороге. Погодите-ка, который сейчас час? Я опустила глаза на наручные часы: 6:58 утра. Суббота. Гадство.

– Привет, Харприт, прости, что беспокою тебя так рано.

Она смотрела на меня с легкой растерянностью, будто пыталась вспомнить и не могла. Справедливо, мы встречались-то всего разок, но…

– Ева, – напомнила я ей. – Я недавно переехала. Помнишь, вы звали нас на вечер игр?

Но я не могла избавиться от ощущения, что она так и не поняла, кто я такая, и просто старалась быть вежливой. Либо так, либо моя тревожность опять взяла верх над разумом.

– Можно мне воспользоваться вашим телефоном? Мой сломан.

– Конечно… – Харприт порылась в кармане и протянула мне свой мобильный.

Я набрала номер Чарли. Три длинных гудка. Никакого ответа. Потянулась к кнопке вызова, чтобы набрать снова…

Чарли перезвонила. Слава Богу.

Я выдохнула с облегчением. Один только звук ее голоса наполнил меня теплом и надеждой.

Я удивленно подняла бровь, но почти сразу вспомнила, что звоню с чужого номера.

– Это Ева. Мой телефон не включается. Я звоню от соседей.

– А? О, Ева… Тут очень шумно, говори громче. – Писк сканеров касс на заднем фоне, приглушенный гомон, механический шум… Все говорило о том, что она стояла в очереди в магазине.

Тысячи вопросов ураганом пронеслись в моей голове, но на волю я выпустила лишь один:

– Когда ты вернешься?

Долго, очень долгое молчание.

– Ева… – Чарли вздохнула. – Я… я не могу сейчас говорить. Мы можем обсудить это позже?

– Чарли, я просто… почему ты ушла и…

Она повесила трубку.

Ну, или звонок оборвался. Да, наверное, оборвался звонок. Из-за метели пропал сигнал, вот и все. Чарли никогда не сбросила бы твой звонок. Прекрати превращать все на свете в катастрофу!

Харприт оглянулась через плечо, а затем снова перевела на меня взгляд. Беспокойный взгляд.

Извиняюще улыбнувшись, я снова набрала номер Чарли. Звонок упал на голосовую почту.

– Чарли? Мне кажется, звонок оборвался. Я… я нашла твой твой медальон на подъездной дорожке, и… это семейство очень меня беспокоит. Возвращайся как сможешь, хорошо?

Я повесила трубку и вернула телефон. Харприт смотрела на меня с тревогой:

– Да, все хорошо… спасибо. – Часть меня хотела рассказать ей, что происходит, попросить остаться у них, пока не вернется Чарли, пока жуткое семейство не оставит мой дом… Но Харпер не лучилась гостеприимством, и я вряд ли могла ее за это винить. Думаю, люди, не имеющие проблем с установлением границ, не впускают так просто случайных незнакомцев в свои дома. Вот бы мне так.

По пути домой, я беспрестанно прокручивала разговор с Чарли в голове. Такое ощущение, что с ней что-то было не так. Ее голос, это отчужденное, отстраненное выражение. Может, я что-то не так сделала прошлой ночью? Может, на прошлой неделе…

ПРЕКРАТИ!

Не проваливайся в водоворот тревоги. Прекрати додумывать, что у других людей в голове. Сфокусируйся. Если бы Чарли что-то беспокоило, она бы сказала. Наверное, у нее просто похмелье. Наверное, она просто не в духе или чем-то озабочена. Я глубоко вдохнула и выдохнула. ЧБСЧ: Что бы сделала Чарли?

Чарли пошла бы домой и велела бы этим придуркам убираться к черту.

С новой целью в мыслях я побрела по снегу. И где-то на середине дороги заметила фигуру, полускрытую в снежных вихрях. Человек. Стоит в самом конце улицы, на границе леса. Спиной ко мне. Неподвижный. Одетый в белое платье или мантию, по крайней мере так это выглядело в моего места. Платье в разгар метели? Может быть, это пропавшая девочка?

– Дженни? – позвала я, но ветер проглотил мои слова. Попробовала еще раз, громче. Нет ответа.

А потом человек скрылся в лесу, исчезнув из виду.

Я нерешительно оглянулась на свой дом: вернуться или пойти за ребенком? На улице было очень холодно, я промерзла насквозь, несмотря на пальто. А в платье она может вообще замерзнуть до смерти.

Я шагнула вперед…

…образ с прошлой ночи промелькнул в голове. Сгорбленная фигура у подножия лестницы, медленно распрямляющаяся во весь рост. Воспоминание было таким внезапным, таким ярким – я как будто снова смотрела с площадки вниз. Я оглянулась на дом. На лес. Ночью тебя просто обманула игра теней. Ты справишься, Ева. Иди и найди этого ребенка. И чертово семейство уберется из твоего дома.

Пересилив себя, я пошла к лесу.

Старые деревья качались и стонали надо мной, пробирающейся по исчезающему следу. Фигура впереди скользнула за сучковатое дерево. Разве она брюнетка? Вроде бы у всех детей были светлые волосы. Может, снова игра света? Ускорившись, я побрела по извилистой тропинке следов, уводящих все глубже в лес… над обрывом… в небольшую расщелину и…

…исчезающих. Следы просто оборвались. Будто человек, за которым я шла, вдруг перестал существовать. Я остановилась, огляделась: деревья, ветки, снег… одни деревья. Выкрикнула имя девочки, но мне ответило лишь эхо. Отлично.

Пронзительный ветер пробрал меня насквозь. Где-то поблизости что-то оглушительно треснуло, а потом рухнуло на землю с душераздирающим грохотом. Сломалось дерево? В лесу становилось слишком опасно.

Больше выбирать было не из чего. Я повернула обратно к дому.

Стряхивая снег в прихожей, я все никак не могла отделаться от сверхъестественной странности происходящего.

– Есть успехи? – Томас вышел из-за угла.

Я моргнула, не понимая, о чем он.

– Связалась с Чарли?

– А. Пришлось оставить ей сообщение.

Я как раз собиралась рассказать о том, что видела в лесу, когда…

…Дженни вошла в комнату. Я уставилась на нее, не находя слов.

– А, да. Она сдалась в конце концов.

На девочке была белая футболка и синий вельветовый комбинезон. Никакого платья. А это вызывало логичный вопрос: что за человек был снаружи? Я чуть было не заговорила об этом, но что-то внутри заставило меня не открывать рот. Лучше держать это при себе. Мое недоверие к семье, даже к моему собственному восприятию реальности росло с каждой секундой.

– В любом случае, – продолжил он. – Мы отправимся в путь, как только утихнет метель.

– Я… я думаю, что лучше отправиться сейчас.

– Знаю. Но мы без зимних шин, а моя жена волнуется.

Удивляя саму себя, я нажала еще сильнее:

– Я принесу цепи с чердака.

Томас мрачно улыбнулся:

– Мм… не уверен, что они подойдут к нашему грузовику.

Немного помолчав, он сдался:

– Отлично. Значит, все получится. – Томас выдохнул с облегчением, которое можно было даже посчитать искренним. – Мы начнем собираться. Освободите комнаты в одиннадцать, верно? – Он улыбнулся мне, ожидая смеха.

Я непонимающе уставилась на него в ответ.

Его глупая улыбка испарилась.

– Пейдж? – крикнул он, удаляясь в гостиную.

Но Дженни задержалась, глядя на меня снизу вверх. В ее глазах плескалась глубокая печаль, будто она не хотела уходить. Бедная девочка. Краткого общения с ее родителями мне хватило, чтобы понять, что она чувствует. Я бы тоже спряталась в подвале.

Я сочувственно улыбнулась ей, но девочка опустила глаза и…

– …ДЖЕННИ! – Пейдж завопила из гостиной. – Иди помоги нам собираться. СЕЙЧАС ЖЕ.

Ребенок последний раз взглянул на меня, отвернулся и исчез в гостиной.

Цепи для шин, Ева. Цепи для шин. Я повернулась к лестнице и краем глаза заметила круглую дыру в гипсокартоне. Неровную, размером с кулак. Погодите, она уже была здесь, когда я уходила? Неужели грузчики повредили стену на прошлой неделе, а я до сих пор не заметила? Нет, такого не может быть. Я бы заметила. А Чарли 100% заметила бы. Она бы не пропустила дыру в стене и вызвала виновников все исправлять. Ладно. Вернемся к этому позже. Я уже собиралась идти дальше, когда…

…из дыры выполз муравей. Раздутый, как черт. Жирный ублюдок. Молниеносно он зигзагами пробежал по стене, соскользнул и шмякнулся на пол. Не теряя ни секунды, муравей промчался по паркету и скрылся в щели под входной дверью. Окей…

…Я почти физически ощущала, что он в панике убегает от чего-то. От чего?

Соберись, Ева. Цепи для шин.

Я опустила выдвижную лестницу. Встав на последнюю ступеньку, просунула голову на чердак. Ветхие деревянный пол. Никаких окон в крошечном закутке. Везде пыль. Это будет весело.

Я подтянулась с фонариком в руке. Как-то раз я уже была здесь, но так и не обследовала его полностью. Наклонные стенки крыши, низкие потолки, секции, узкие коридорчики. Странный чердак. Осторожно я вползла внутрь. Тишина. Если не считать возни семейства внизу.

Чарли говорила, что цепи для шин лежат в последней комнате слева. Поднявшись, я шагнула в узкий, не шире полуметра, длинный коридор. Ужасная теснота. Здесь, наверху, потрепанный скелет дома светился из-за ветхих стен: красноватые клоки изоляции, ржавые трубы, оборванные провода. Не дом, а жертва врачебной ошибки.

Петляя по коридору, я наткнулась на тонкую щель на стене. Четкий квадрат примерно метр на метр, на высоте живота. Дверца? Заглянула внутрь… Шахта кухонного лифта. Зачем? С какой целью делать подъем до чердака? Я посветила фонариком вниз: квадратный желоб уходил до самого подвала. Тележка лифта стояла внизу. Три этажа. Падать придется долго. Внезапно волосы у меня на затылке встали дыбом. Воспоминания о ночи в подвале вихрем пронеслись в голове…

…Неужели подниматься сюда было плохой идеей? Может, надо было напроситься к соседям? Может, нужно было…

…Ева. Сейчас это не имеет значения. Цепи для шин.

Наконец-то я добралась до конца коридора, завернула за угол и…

Дверь. Деревянная дверь, покрытая оливково-зеленой краской. И три замка. Незапертых. Дверь с засовами на чердаке? При других обстоятельствах духу бы моего здесь больше не было. Но я открыла дверь…

Через круглое окно в дальней стене лился яркий солнечный свет.

Я выключила фонарик, шагнула вперед и огляделась. Комната была едва ли больше стенного шкафа. Вдоль стен громоздились кучами горы вещей – разношерстный хлам из ассортимента благотворительного магазина: лысые шины, старые книги, куча пустых рамок для фотографий, аквариум и…гранулированный корм для черепах? А прямо за ними акварельная картина с ярко-зеленой улыбающейся черепахой. Прежним владельцам дома, видимо, сильно нравились черепахи. Я понимаю, рептилии, конечно, крутые, но…

…И почему Чарли мне ничего об этом не говорила?

За черепашьим аквариум я заметила картонный ящик. С надписью на боку черным карандашом: “ВЕЩИ ЧАРЛИ (ПОЖЕРТВОВАТЬ)”. Наклонившись, я убрала аквариум. Внутри коробки: несколько объективов для фотоаппарата, куча рулонов пленки и старый 35-миллиметровый Pentax. Камера Чарли.

Когда-то фотография была ее страстью. Я до сих пор помню тот день, когда ей организовали выставку в галерее. Центр Сиэтла заволокли темные тучи с моросящим дождем, но я никогда раньше не видела ее такой счастливой. Она даже выставила мою размытую фотографию. Ту, что сейчас покоилась в медальоне. Я была польщена, несмотря на то, что лица на ней было практически не разглядеть.

Чарли всегда хотела начать свое дело как фотограф. Но три года назад, после смерти отца, убрала камеру и больше никогда ее не касалась. Отец показал ей мир фотографии. Однажды я аккуратно завела об этом разговор, но она просто пожала плечами и сказала, что у нее просто нет на это времени. Так не похоже на Чарли. До того момента я не видела, чтобы она что-то бросала. Тем не менее, не мне ее судить. Я из тех людей, кто бросает все на свете, даже не начав. Нужен пример? За три месяца до начала первого семестра я бросила художественный колледж.

Накрыв коробку крышкой, я повернулась, чтобы осмотреть комнату…

…в дальнем углу. Груда цепей для шин. Наконец-то. Я подошла, наклонилась…

…снаружи дома хлопнула дверь. Я прислушалась. Тишина. А затем приглушенный хруст тяжелых шагов по заснеженному гравию. Чарли? Я подошла к круглому окошку. Прошагав по подъездной дорожке, Томас направился на улицу. Отошел примерно на метров на десять от дома… и яростно заорал. Какого хрена? Быстро замолчал, смущенно огляделся. А затем несколько раз встряхнул руками. Неужели они с Пейдж поссорились? Может быть… но по какому поводу?

Сунув руку в карман пальто, Томас вытащил пачку сигарет. Украдкой обернулся на дом. Все чисто. Прикурил, глубоко затянулся и немного расслабился. Тайная никотиновая зависимость. Проблемы с подавлением гнева. Еще два очка против идеального семейства. Может, та дыра в стене тоже его рук дело? Не оглядываясь больше, он сошел с подъездной дорожки, вышел на улицу и исчез за кромкой леса.

Кромкой леса, окружающей мой дом. С этого ракурса картинка показалась до жути знакомой. Старые, почти угрожающе нависшие стволы. Прямо как линия деревьев с той картины…

Позади раздался тяжелый механический скрежет. Я обернулась. Прислушалась. Где-то за углом – диссонирующий адский скрежет, будто длинные отросшие ногти царапают ржавый металл… Томительно. Утробно. Все громче и громче с каждой секундой.

Встревоженная, я решила подкрасться ближе к источнику звука, но прежде, чем успела сделать это, все внезапно стихло. С ступенчатым стуком, заставившим меня понять, что это было.

Сжимая фонарик потной ладонью, я выглянула из-за косяка. Пусто. Только длинный темный коридор.

Неужели снова девчонка? Решила спрятаться здесь на этот раз? Я обернулась на цепи для шин – черт, придется вернуться за ними позже. Шаг за шагом побрела вперед. С моего места невозможно было разглядеть шахту лифта… пока.

Часть меня вопила от ужаса. От уверенности, что внутри ржавого желоба меня ждет нечто страшное. Нечто притаилось там, чтобы затащить меня в подвал, увлечь, черт знает куда и…

…Стоп. Не проваливайся в водоворот тревоги. Глубокий вдох. Выдох. Это всего лишь ребенок, Ева. Все, что происходило до этого момента, можно логически объяснить.

…Да ну. А как насчет безумного шепота отца в подвале?

Да, даже это.

Картины над камином?

…И это тоже.

Фигуры у подножия лестницы.

Да… Наверное?

Слегка осмелев, я сделал последний шаг. Вот он, кухонный лифт. Тележка поднята. Пуста. Хорошо. Кто-то просто поднял лифт снизу. Конечно. Тележку спокойно можно поднять снаружи. Лифт вообще-то для этого и предназначен. Облегченно вздохнув, я развернулась, чтобы уйти…

Следы ног в пыли. Длинные и узкие отпечатки ступней начинались от шахты лифта и шли по коридору. Прочь от меня. Через весь чердак. К единственному выходу.

Следы определенно не были похожи на детские. Может, я плохо соображала, но… они вообще были не похожи на человеческие.

Хватит с меня чердака.

Глубоко вздохнув, я подняла фонарик и направилась к лестнице в конце коридора. Добралась до угла и, как военный пехотинец, проверила коридор за поворотом. Чисто. Все хорошо. Просто доберись до выхода…

…Фонарик погас, оставив меня в темноте.

Я несколько раз хлопнула по нему – мерцающий свет.

Вот дерьмо. Я смотрела достаточно много фильмов ужасов, чтобы понимать, что за гаснущим фонариком ничего хорошего не следует.

Ударила по корпусу еще раз. Сильнее.

На этот раз он испустил яркий, очень яркий свет. Вспышка будто озарила каждый уголок на чердаке, а потом…

Я щелкнула выключателем. Ничего. Еще раз ударила по корпусу. Ничего. Снова. Ничего. В приступе бессмысленной ярости я швырнула фонарик в темноту. Он отрикошетил от стены с глухим стуком и упал на пол.

Паника нарастала. Кто бы ни поднял сюда тележку лифта, он все еще оставался на чердаке. И я всерьез опасалась, что это был не ребенок. А вдруг это тот же человек, что был в моем подвале? А вдруг это…

…очередной нырок в водоворот тревоги остановил буквально луч надежды. В десятке метров от меня светился раскрытый чердачный люк.

Просто иди на свет.

Шаг за шагом я пошла вперед, используя светящийся проем как маяк.

Сосредоточься на дыхании. Вдох через нос. Выдох через рот. Иди осторожно, не споткнись на сучковатом полу…

…позади меня что-то шевельнулось. Дребезжащий, почти хрупкий звук. Мгновенно перейдя от паники к исступлению, я бросилась к выходу…

…нога зацепилась за половицу. Я грохнулась наземь, чуть не выбив зубы. На четвереньках бросилась к выходу… Почти дошла… Почти рядом…

Люк захлопнулся с властным БАМ.

Я крикнула тому, кто поднял лестницу, чтобы он снова опустил ее. Никакого ответа. Добравшись до люка, я лихорадочно шарила руками по испещренному занозаму полу. Ручка. Ручка. Где, мать ее, эта чертова ручка?! Что-нибудь. Что угодно! Холодный пот заливал глаза, сердце бешено колотилось, я едва дышала… Усилием воли я снова остановила себя. Успокойся. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сосредоточься на окружении.

Что ты чувствуешь?

Обоняние: затхлый воздух. Гниющее дерево.

Прикосновение: холодные влажные волосы, грубая древесина.

Звук: мое дыхание, вой ветра снаружи, скрипы и стоны старого дома…

…раскатистый гул позади меня – будто металлический цилиндр катится по твердой древесине. Я оглянулась через плечо. Темнота. А потом вдруг яркий свет. Фонарик. В нескольких метрах от меня, фонарик катился по ленивой дуге, и в сияющей полосе света серебрились густые облака пыли. Я, как загипнотизированная, не могла оторваться от него. Луч медленно освещал стены, алые клочья изоляции, а затем остановился прямо напротив узкого коридора. Мне казалось, что он пытается мне что-то показать, но… там ничего не было. Лишь пустой извилистый коридор. Я прищурилась…

И вот тогда увидела. Силуэт. Стоял в темноте прямо за границей света.

Человек, скрытый в тенях. Постепенно фигура становилась все более четкой.

Женщина. В грязно белом больничном халате. Высокая. Голова выбрита до крошечной черной щетины. Голубоватые вены пульсируют под бледной кожей. Закрывает лицо руками, как ребенок, играющий в прятки. Неподвижная. Я затаила дыхание на мгновение, растянувшееся на целую вечность…

…она шагнула вперед. Внезапно. Один шаркающий шаг. И снова застыла. Босые ноги вошли в полосу света – жутко отросшие грязные ногти. А потом… еще один быстрый шаг. Фонарик погас. Тьма снова укрыла нас. А за ней – медленные монотонные шаги. Будто грохочущий метроном. Только все быстрее и быстрее.

Бездонный ужас поднялся у меня из живота и захлестнул все существо. Но вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип. Я даже не могла кричать. Отвернулась. Ударила кулаком по полу. Сильнее, еще сильнее. А шаги все приближались. Ближе. Ближе…

Наконец я смогла закричать. Громче, чем когда-либо кричала в жизни. Я звала на помощь, но не получала ответа. Только звук шагов. Все ближе и ближе. Они были уже рядом со мной…

…Лестница опустилась. Я полетела вниз и с размаху врезалась в пол. Головой.

Я очнулась с резким вздохом. Где я?! Голова разламывалась на части, кое-как брошенная на подушки дивана в гостиной. Слава богу. Я почти ожидала, что очнусь в пыточной камере с кляпом во рту.

Неподалеку у камина сидела Пейдж и вязала. Ее дети собирали на полу деревянный конструктор. Все еще светило солнце, но день клонился к закату.

– Ты в порядке? – Томас появился в поле зрения.

– Э-э.. – Я не знала, что сказать и все еще туго соображала. – Там… на чердаке кто-то есть.

Он задумчиво кивнул. Дети встревоженно уставились на меня.

– Почему бы вам не подняться наверх? – обратился к ним отец..

Собрав игрушки, дети гуськом вышли из комнаты.

С приклеенной к лицу улыбкой Томас подождал, пока они не скроются из виду, а затем сел напротив меня.

– Расскажи, что случилось.

– Там, там был человек. Там… – Я замолчала, пытаясь собрать мысли в кучу. – Мне кажется, что тот же человек был в подвале прошлой ночью, но…

Он мгновение помолчал, обдумывая мои слова.

– Как долго пустовал дом до вашего переезда?

– Когда съехали предыдущие владельцы?

– О… где-то полгода назад.

Он мрачно улыбнулся.

– Так долго? Это может быть сквоттер. Такое случается чаще, чем ты думаешь. Особенно здесь.

– Что ж, она показалась тебе опасной?

Причудливый образ женщины, прячущей лицо за ладонями, будто играющей в прятки, мелькнул у меня в голове. Она как будто издевалась надо мной…

– Мы… Я должна позвонить в полицию.

Томас лишь покачал головой.

– Нет причин так резко реагировать, пока мы не проясним ситуацию. Пока не выясним, с кем имеем дело.

Я почти его не слышала. Мысли все еще были прикованы к чердаку. Кружили вокруг незначительной, но тревожащей, как шелуха от попкорна под десной, детали, которую я никак не могла поймать.

– Я поднимусь и посмотрю что там, хорошо?

– Не думаю, что это безопасно…

– Со мной все будет в порядке. – Томас поднялся и направился в прихожую.

– Не забудь цепи для шин, – бросила ему вслед Пейдж, даже не отрываясь от вязания.

Неопределенно хмыкнув, Томас исчез за углом.

Прошло уже пять минут, а Томас все еще исследовал чердак. Почему так долго? Кто был там наверху? Его сестра Эбби?

…Ритмичный скрип прервал ход моих мыслей. Я подняла глаза.

Пейдж раскачивалась на кресле и вязала. На красном кресле-качалке, которой никогда не было в моем доме. Поймав мой взгляд, она остановилась.

Молчание растянулось на несколько неловких секунд.

– Отличное кресло, – сказала я многозначительно.

Она коротко улыбнулась.

– Томас притащил его… из грузовика. Это… Это полезно для моей спины. Я повредила позвоночник, когда была моложе. Раньше любила ездить на лошадях, даже почти прошла квалификацию на региональные соревнования…

Кого это волнует? Я откинулась на подушки и сложила руки на груди. Дрова в камине потрескивали и шипели, огонь понемногу угасал, превращая их в тлеющие угли.

Она вернулась к вязанию, не обращая внимания на мое молчание.

Учитывая прячущуюся леди на чердаке, я даже была отчасти рада, что семейство не уехало. Но теперь я совершенно им не верила. А что еще хуже – никак не могла понять, почему.

– Прости за прошлый вечер, – почти выпалила Пейдж.

Озадаченно подняв бровь, я перевела на нее взгляд.

– То, что я сказала за ужином… было неуместно.

Я уставилась на нее, удивленная, но не заинтересованная.

– Я просто… – вздохнула она, – я не могу привыкнуть к тому, как быстро меняется мир в наши дни… – Пейдж замолчала, глядя в пол.

– …Я тоже, – сухо ответила я.

Томас вошел в комнату.

Я села, ожидая отчета. Но он просто взглянул на меня и пожал плечами.

– Ничего не нашел, – сказал отец почти извиняющимся тоном. – Кроме этого. – Он протянул мне мой фонарик.

– И никаких следов?

Не может быть. Я сделала попытку подняться, но он положил руку мне на плечо, останавливая на полпути.

– Ева. – Глаза мужчины наполнились беспокойством, заставившим меня чувствовать себя жалко. – Все хорошо?

Я не ответила. Не знала, что сказать.

– Я знаю, ты едва нас знаешь, но… Ты можешь быть полностью откровенна. Чем мы можем помочь?

Вот уж нет, черт тебя дери. Что задумал этот парень?

Я стряхнула его руку и побрела в кухню. Достала стакан, наполнила водой из-под крана и выпила залпом. А потом с грохотом поставила на столешницу.

Лицо Томаса чуть дернулось, будто что-то пошло не по плану. И тут же вернулось к псевдо-очаровательному выражению.

– Почему б нам вместе не подождать возвращения Чарли?

Едва сдерживая себя, я уже было открыла рот, чтобы ответить, но…

Стакан. Тот, что я только что поставила на стойку. Это был не мой стакан. Детский красный пластиковый стаканчик. Чужой стаканчик с бледно-голубой зубастой улыбающейся луной на боку… Чей это стакан?! И, что еще более важно, какого хрена он делал в моем шкафу?

– …Что-то не так? – поинтересовался Томас.

– Как долго я была в отключке?

Он неуверенно изучал меня.

Я посмотрела ему прямо в глаза:

– После того, как ударилась головой?

– О… десять… пятнадцать минут? – Он отвел глаза. – Максимум.

Откашлявшись, отец попробовал снова:

– Мы останемся здесь с тобой, пока не вернется Чарли. И позвоним в полицию с ее телефона. А после этого исчезнем с глаз твоих. Так пойдет?

– Угу, – пробормотала я, почти не слыша его. Все смотрела на жуткую чашку с оскалившейся луной и пыталась зацепиться за мысль, бьющуюся на грани сознания. Что-то…

Когда спросил меня о человеке на чердаке, Томас сказал: “Она показалась тебе опасной?” Но я не говорила ни слова о…

…пронзительный звон мобильного телефона вырвал меня из задумчивости. Повторяющийся. Монотонный. Стандартный рингтон.

Я озадаченно огляделась.

Звук шел от Пейдж. Пошарив в карманах, она вытащила раскладушку старой модели и выключила ее.

Оглушительная тишина заполнила комнату.

Я внимательно посмотрела на Томаса. Он смущенно отвел глаза. Вот тебе и “нет телефонов”.

– Я воспользуюсь? – сдержанно сказала я.

– Ой. Он… Он не… – Пейдж запнулась.– Нет связи… и я просто…

Не дожидаясь, пока она промямлит оговорки до конца, я подошла и выхватила телефон.

Пейдж вскочила на ноги, пытаясь вырвать его, но Томас осадил ее:

– Все в порядке, Пейдж. Не мешай ей.

Она притормозила, неуверенно посмотрела на мужа, а затем села. Умно, Пейдж. Потому что я сломала бы твою гребаную челюсть (несмотря на то, что не имела ни малейшего представления о том, как это сделать).

Набрать номер Чарли. Я вернулась на кухню. Раздались три длинных гудка, а затем…

…Слабо, почти не слышно, через вентиляционное отверстие в полу из подвала до меня донеслись искаженный звуки техно-кавера на пятую симфонию Бетховена.

Рингтон Чарли.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня, пожалуйста

Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня, пожалуйста.Выстрелите прямо в голову, в висок, немного под углом вниз. Нужно, чтобы пуля прошла по самому короткому пути сквозь мой мозг к гиппокампу. Если мне повезет, то я буду чувствовать, как пуля разрывает мой мозг, всего лишь несколько десятилетий.Знаю, это звучит ужасно, но этим вы окажете мне огромную услугу. Умереть от выстрела КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ — лучшее, что может случиться со мной сейчас.Моё испытание началось около десяти тысяч лет назад, в 10:15 сегодня утром. Я подрабатываю, участвуя в клинических исследованиях лекарств. Я — так называемый “испытуемый”, который принимает неисследованные препараты, чтобы врачи могли изучить побочные эффекты. Один раз это было лекарство для почек, несколько раз - что-то от давления или для снижения холестерина. Сегодня утром мне сказали, что лекарство, которое я принял, - это какой-то ноотроп, улучшающий работу мозга.За всё время я ни разу не чувствовал никакого эффекта от этих лекарств. Другими словами, ни от одного из лекарств, которое на мне испытывали, меня не вштыривало, не расслабляло, да вообще никак не действовало. Может быть, я всегда попадал в группу, на которой испытывают плацебо, но так или иначе, я ничего не чувствовал.Сегодня всё было по-другому. Эта херня сработала. Мне дали таблетку в 10:15, а потом попросили подождать в приёмной, пока меня не позовут пройти несколько тестов. “Всего 30 минут”, сказала мне лаборантка. Я устроился на диванчике в приемной и пролистал пару статей из журнала “Psychology Today” с кофейного столика. Обратно в кабинет меня не приглашали, так что, закончив этот журнал, я взял “US News” и прочитал его от корки до корки. Потом я прочитал старый выпуск “Scientific American”. Да что они там делают так долго?Я лениво посмотрел на настенные часы. Всего лишь 10:23. У меня получилось прочитать все три журнала за восемь минут. Помню, как тогда я подумал, что этот день будет длинным. Я был прав.В приёмной стоял небольшой стеллаж со старыми книжками. Когда я встал, чтобы подойти к нему, казалось, мои ноги едва работают, не в том смысле, что они стали слабыми, а будто они стали медленными. Я целую минуту вставал с дивана и ещё две минуты шёл к стеллажу, хотя до него было всего два шага.Из всех книг на полке я выбрал томик Моби Дика. С руками была та же проблема, что и с ногами: я тянулся к книге целую вечность и даже успел заскучать, пока ждал, что рука коснётся её обложки.Я потащился обратно к дивану и упал на него, будто в замедленном действии. Это напоминало мне прыжки астронавтов на Луне в условиях низкой гравитации. Там я открыл Моби Дика (медленно) и начал читать с фразы “Зовите меня Измаил”. Я успел дойти до момента, где Ахаб кидает свою трубку в море (это, мать его, тридцатая глава), когда меня позвали на тесты.Лаборантка спросила меня:— Как вы себя чувствуете?— Медленно.— На самом деле, всё наоборот. Вам кажется, что мир вокруг медленный, потому что вы быстрый.— Но как же мои ноги? Мои руки? Всё как будто в замедленном действии.— Вам кажется, что ваше тело двигается медленно, потому что ваш мозг действует намного быстрее. Сейчас он работает в 10-20 раз быстрее обычного, так что вы мыслите и обрабатываете входящие сигналы с ускорением. Несмотря на это, движения вашего тела ограничены законами биомеханики. На самом деле, вы двигаетесь быстрее среднестатистического человека, — лаборант изобразила бегущего человека, — но ваш мозг настолько опережает действия, что даже ваше ускорение кажется вам очень медленным.Я подумал про своё замедленное падение на диван. Даже если бы мои мускулы работали медленно, я бы всё равно подчинялся законам гравитации, но я даже падал медленно. Замедленные мышцы никак не могли объяснить, почему гравитация казалась слабее. Мой мозг работал в 10 раз активнее — поэтому я прочитал тридцать глав Моби Дика за 15 минут.Я прошёл несколько тестов. Физические было особенно весело проходить: я жонглировал тремя мячиками, потом четырьмя, а потом и шестью. Это было легко, потому что все шесть мячиков двигались очень медленно. На самом деле это было даже скучновато, приходилось ждать, пока каждый мяч летит по своей траектории, чтобы подставить под него руку (всё ещё замедленно) и снова его подкинуть. Они подбрасывали в воздух кукурузные колечки, а я ловил их палочками для еды. Ещё они рассыпали горсть монет, а я посчитал общую сумму до того, как они коснулись земли.Вот когнитивные тесты были уже не такими весёлыми, но познавательными. Найти слово в тексте из пятидесяти (три секунды). Пройти запутанный лабиринт на листе А1 (две секунды). Подробно ответить на вопросы по презентации, которую мне показали со скоростью 10 картинок в секунду (95% правильно).Мне сказали, что я набрал больше 250 по шкале Кнопфа. Это превышает любой человеческий результат.А потом меня отправили домой. Мне сказали, что действие лекарства пройдёт часа через два. “Вам покажется, что прошло несколько дней. Попробуйте использовать это себе на пользу — ответьте на рабочие е-мэйлы, пока вы в ускоренном режиме!”.Поездка домой была просто ужасной. Всего три станции метро, что в настоящем времени занимало около 35 минут, но в моей новой, ускоренной реальности, это заняло несколько дней. Несколько дней. Да я только от кабинета и до лифта шёл около часа! Хотя я бежал как мог, законы биомеханики были сильнее меня. Я не могу заставить ноги двигаться со скоростью, соответствующей скорости моего мозга. Такой разрыв между телом и разумом не позволял мне правильно оценивать положение тела в пространстве, а соответственно, реагировать на окружающую обстановку. По сути, я стал неповоротливым гигантом. Я неверно рассчитал свою скорость и врезался в стену у лифта со всей силы. Несмотря на то, что я видел, на каком расстоянии от меня находится стена, я не смог вовремя остановить и отдернуть палец, нажимая на кнопку лифта, поэтому я ткнул в неё слишком сильно. Слишком. Было очень больно. Если бы мой мозг работал в нормальном режиме, я бы чувствовал боль секунд тридцать, но в моём состоянии, это длилось минут 30-40.Поездка на лифте была отвратительной. Часа четыре — или пять — я спускался на семь этажей, разглядывая стены лифта.Я добежал до метро — честно, это было даже весело. Несмотря на то, что я двигался супер-медленно для себя, я всё равно мог выбирать, куда ставить ноги, как двигать руками и как поворачиваться. Спустя два квартала я приспособился к этому дисбалансу между разумом и телом, а потом я словно протанцевал всю дорогу до метро, лавируя между людьми на тротуаре и уклоняясь от проезжающих машин с зазором всего в несколько дюймов (читай: минут).Где-то час я спускался по эскалатору, бежал по платформе, а потом невероятно скучал все шесть минут, пока дожидался своего поезда. Конечно, в отличие от лифта, тут было на что посмотреть, но это успело мне наскучить. Надо было взять с собой тот томик Моби Дика.Мой поезд с рёвом подъехал к станции. Обычный скрип тормозов метро, достаточно высокий, в моём скоростном восприятии превратился в длинный низкий звук, что-то вроде монотонного соло на тубе. На три октавы ниже стал звучать не только визг тормозов поезда метро, но и все остальные звуки, почти на грани неслышимого. Я не мог слышать голоса, они стали намного ниже воспринимаемого диапазона частот. Мне удалось услышать плач ребёнка в вагоне метро — её вопли замедлились так, что напоминали мне пение китов. Другие резкие звуки вроде гудков машин или дребезжания грузовиков, проезжающих по колдобинам, стали глухими раскатами отдалённого грома.Ещё в центре исследований я мог разговаривать с сотрудниками и отчётливо слышать их, но сейчас это стало невозможным. Действие лекарства только усиливалось.В этом чёртовом поезде я провёл несколько дней. Несколько. Дней. Слушая китовые песни кричащего младенца и соло на тубе тормозов. Несмотря на то, голоса вышли из диапазона воспринимаемых мной частот, запахи я чувствовал так же, как и раньше: я отлично чувствовал запах тел, вонь тормозов поезда, ароматы пердежа и другие замечательные запахи вагона метро.Наконец я добрался до своей квартиры. Пробежка от порога до большой комнаты на всей скорости ощущалась как медленный спуск по водам ленивой реки.Я был так рад наконец-то оказаться дома. Как минимум, тут было чем заняться. Я схватился за “Сто лет одиночества”, которую недавно начал, и дочитал её. Я листал страницы так быстро, что порвал часть из них, но несмотря на такую скорость, я всё равно листал больше, чем собственно читал. Прошло три минуты с моего возвращения.Потом я залипал в интернете (господи, современные компьютеры включаются просто вечность), но интернет был раздражающе медленным. Новая страница грузилась около часа — а у меня уходила доля секунды, чтобы её прочитать. Сотни прочитанных статей из ленты — и ещё три минуты. Всего.Я начал читать книги из своего списка “обязательно прочитать”, и прочитал две. Прошло ещё четыре минуты.Может быть, если я посплю, эффект лекарства пройдет? Но к сожалению, часть мозга, отвечающая за восприятие, которую ускорило лекарство, не отвечала за сон. Несмотря на то, что я не спал несколько дней (как это ощущалось), моё тело всё ещё считало, что сейчас 1:25 дня, и оно не хотело спать.Несмотря на это, я попробовал заставить себя уснуть: пошёл в спальню (неспешная 45-минутная прогулка через всю квартиру) и бросился на кровать (как перышко опустился на матрас), закрыл глаза и лежал часами (минут 10 реального времени), пока не сдался. Сон не шёл. Всё шло к тому, что несколько дней — или даже недель я буду заперт в этой замедленной тюрьме.Так что я принял Золпидем*От ощущения того, как таблетка и вода, которой я запил таблетку, двигаются внутри горла, меня тошнило. Мешающий дышать комок, как улитка ползущий вниз по пищеводу.Я прочитал книжку. Прошло 10 минут. Прочитал вторую. Восемнадцать минут с момента приёма Золпидема. В ярости я швырнул книгу через всю комнату — она медленно и изящно пролетела по воздуху, как лист на ветру, и врезалась в стену с едва слышным долгим гулом — это был первый звук, который я услышал, казалось бы, за часы — а потом соскользнула на пол, утонув, как шлёпанец в воде. Гравитация явно не изменилась с утра, законы физики оставались прежними. Сошло с ума только моё восприятие времени, а это значит, что я могу измерять эффект лекарства, опираясь на скорость падающих вещей. Учитывая то, как долго книга скользила к полу, я понял: эффект лекарства всё ещё усиливался.Я прочитал журнал. Включил телевизор. Разочарованно порассматривал каждый кадр видеоряда, словно слайд-шоу. Выключил телевизор.Почитал ещё немного. Я прочитал первые два тома “Истории англоязычных народов” Черчилля — не то что бы лёгкое чтиво. На самом деле читалось отвратительно, но учитывая то, взять другую книгу с полки заняло бы несколько невыносимо скучных часов, просто сидеть и читать Черчилля было лучше. Ну или хотя бы ненамного хуже.Прошло 35 минут с приёма Золпидема. Я лёг на диван, закрыв глаза. Время шло. Вдох — многочасовой процесс. Время шло. Выдох — ещё несколько часов.Я. Не. Мог. Уснуть.Нужен был новый план. Я решил пойти обратно в исследовательский центр, где мне дали это лекарство. Вдруг у них есть что-то, что может побороть такой побочный эффект. Ну или какое-нибудь снотворное, чтобы я просто проспал всё время, пока действие не пройдёт.Я вышел из квартиры настолько быстро, насколько смог — несколько часов по моим ощущениям, и даже не стал закрывать дверь. Это бы заняло слишком много времени.Вниз по лестнице (намного быстрее, чем на лифте, если бежать), через вестибюль и наконец-то наружу. Будто длинный день в офисе.Вниз по улице, лавируя между прохожими. Наверное, им казалось, что я двигаюсь с нечеловеческой ловкостью. Первый пролёт лестницы, ведущей вниз в метро. Лестничная площадка. Ко второму пролёту. И вот тогда Золпидем подействовал.Мне не захотелось спать. Совсем. Наоборот, наверное, действие Золпидема смешалось с действием того экспериментального лекарства, которое я принял утром. Я бежал по лестнице вниз, двигаясь замедленно, но всё равно ощущая движение, а потом — бац! — всё остановилось.Скучный гул улицы, шум метро исчезли. Меня окружала идеальная тишина, подобной которой я никогда не слышал. До действия Золпидема моё ощущение времени замедлилось, наверное, раз в сто. А после — в тысячи раз. Каждая секунда длилась дни. Даже движение глаз, любая попытка перевести взгляд, ощущалась как медленное скольжение по полю зрения.Весь день я учился ходить, бегать и прыгать с учётом того, что мой мозг работает в сотни раз быстрее тела, но после замедления, которое мне придал Золпидем, контроль над телом стал практически невозможен. Я упал с лестницы. Несмотря на то, что я замер посередине шага, я абсолютно не мог контролировать свои мышцы. Мысленно я командовал ноге двигаться вперёд — это занимало часы, а потом назад, если мне казалось, что я промахнусь мимо следующей ступеньки. Часы уходили на то, чтобы скорректировать то, насколько согнута моя щиколотка, и часы — на то, чтобы согнуть её по-другому, если с первого раза не получалось.Несмотря на все мои попытки, я подвернул лодыжку на следующей ступеньке. Замедление ни капельки не смягчало боль. Несколько часов беспрерывной боли в подвёрнутой ноге. Должно быть, нервные сигналы о боли, которые поступают в мозг, работают не так, как нервы в ушах. Звуки растягивались во времени, понижаясь до невозможности их воспринять, а боль не менялась с течением времени. Прошло много часов возрастающего давления на подвёрнутую ногу, пока я переносил на неё вес. Часы нарастающей боли.Я заваливался вперёд, не в силах контролировать своё медленное тело. Целые дни прошли, пока я скользил вниз, пытаясь развернуть корпус так, чтобы не удариться головой о землю. У меня получилось — я ударился плечом. Сначала я даже не почувствовал удара, но давление нарастало, как нарастала боль — час за часом. Плечо не выдержало и вылетело из сустава одним бесконечным рывком. Несколько дней спустя я остановился, свернувшись на земле и глядя в полоток. Плечо до сих пор болело так же сильно, как и в момент удара. У меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всём на свете во время этого падения. Если каждая секунда длилась как день, каждая минута реального времени занимала годы. Даже если действие лекарства закончится через два-три часа, для меня этот кошмар будет длиться несколько веков.К моменту, когда я упал на пол, у меня был план. Надо добраться до платформы и броситься под поезд.Я попробовал встать на четвереньки, но переоценил силу, с которой нужно было повернуться, и перекатился на спину. Плечо болело уже несколько дней и просто молило о пощаде. Вторая попытка — я упал лицом вниз, пытаясь понять, как контролировать тело, которое двигается медленнее, чем растёт трава. Несколько недель бесплодных попыток — и я наконец встал на колени. Если мне удалось встать на четвереньки с таким трудом, без сомнения, идти или бежать мне не удастся. Так что я пополз — я пополз по станции метро, неделями наблюдая за недоумевающими людьми вокруг меня, прополз под турникетом и на эскалатор.Эскалатор в час пик двигался со скоростью ледника, сползающего в море. Пока я спускался по нему, я рассматривал переполненную людьми платформу. На табличке, отслеживающей движение поездов, было написано, что следующий поезд прибудет через 20 минут. Двадцать минут — это целый год для меня. Мне придётся торчать на станции метро целый год, ожидая смерти. Я сполз с эскалатора, несколько дней разглядывая обеспокоенные лица офисных работников. Мне удалось доползти до скамейки и свернуться рядом с ней, пытаясь найти такое положение, чтобы не беспокоить больное плечо.Но положение дел ухудшилось, насколько это было возможно.Замедление на ступеньках было всего лишь началом взаимодействия экспериментального лекарства и Золпидема. А сейчас они начали взаимодействовать в полную силу. Я моргнул — и за этим последовали годы темноты. Слуха у меня уже не было, но моргая, я лишился и зрения. Годы абсолютной темноты и тишины, заполненные только болью в повреждённом плече.Мой ускоренный мозг заполнял пустоту от сенсорной депривации как мог. Со мной говорили голоса, они пели на несуществующих языках. Узоры, лица, цвета мелькали перед моими закрытыми глазами. Я вспомнил всю свою жизнь — и придумал себе другую. Я забыл английский. Я впал в отчаяние. Молился Богу. Стал Богом. Я создал новую вселенную в своём воображении и оживил её. И так снова, и снова, и снова.Глаза открывались с медлительностью тектонических плит. Недели — слабое мерцание, недели — проблеск света, недели — узкая щелочка, через которую я мог рассмотреть платформу метро: лодыжки пассажиров недалеко от меня и объявление на другой стене.Я достал телефон из кармана — действие, которое заняло десятилетия. Как я могу описать эту невыносимую скуку? Даже боль в плече не сравнится с ней. Я подумал каждую мысль, которая могла бы прийти ко мне в голову, уже не по разу. Объявление на стене напротив не менялось и лодыжки людей не двигались. Совсем. Скука была настолько насыщенной, что казалось, её можно потрогать, как будто каменные и металлические обручи сжимали мой мозг. От этого невозможно было сбежать.Что я мог поделать? Если я брошусь с платформы, не дождавшись поезда, который меня собьёт, я не умру. Я испытаю бесконечную боль, сильнее, чем от падения с лестницы, но скорее всего, кто-нибудь добренький спасёт меня до прибытия поезда, и я не смогу ничего сделать, когда поезд на самом деле появится.Моё страдание будет бесконечным.Значит, надо дождаться поезда, чтобы броситься прямо под него. Когда он собьёт меня, я буду чувствовать, как меня разрывают на части веками до того, как я умру и всё это наконец-то закончится. Я прожил сотни жизней у этой скамейки. Моя душа намного старше любого человека, кто когда-либо жил на Земле. Большая часть моей жизни — это вспышки боли в вывихнутом плече, лежание на платформе метро и наблюдение одного и того же: объявления и чьи-то ноги.Этот пост — мой план Б. Моя последняя молитва. Моя авантюра. Несколько жизней я провёл, печатая этот пост, надеясь, что кто-нибудь прочитает его и убедится в том, что мои страдания надо прекратить. Кто-нибудь, кто сейчас на этой платформе. Кто-нибудь, кто найдет мужчину, лежащего около скамейки, который недавно полз вниз по эскалатору. Кто-нибудь, кто убьёт этого мужчину как можно быстрее. Выстрел в висок.Если вы вооружены и находитесь на станции метро Гленмонт — пристрелите меня.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎