Роды в шестом роддоме г. Харькова (окончание)

Как бы то ни было, но за эти несколько секунд ребенок родился весь. Акушерка подняла его в воздух, и я отчетливо увидел, что он шевелит конечностями, и услышал его крик. «Живой!» — закричал я. Помню, что это, после всего, показалось мне удивительным, тем более что младенец был теперь ярко-синего цвета с фиолетовым оттенком. Только ладошки и ступни были бледноватые и сморщенные как от долгого пребывания в воде. Еще я, почему-то, обратил внимание на довольно длинные ногти на ручках. Ребенка водрузили на живот Даше, которая, наконец-то, успокоилась. Врач взглянул на нее еще раз, сказал: «Всё, зашивайте», — и ушел. Мне показалось, что он несколько обиделся. Акушерка с медсестрой еще какое-то время ругались («Слишком грамотные все стали! Не знают — как оно бывает…»). Впрочем, «как оно бывает» — нам рассказывать не стали. «Так я никогда свое сердце не вылечу, — сказала медсестра, — Кто там у нас?» «Девочка», — ответила акушерка. Висящие на стене часы показывали час ночи. Почесав за ухом, медсестра вписала в «протокол» без пяти час понедельника 9 октября. Тем временем, наша девочка, облаченная медсестрой в шапочку и носочки, пригрелась на груди у мамы и моментально успокоилась. Сверху ее накрыли простыней и одеялом. Кто-то пипеткой отсосал у нее из носа жидкость. Наконец, малышка приоткрыла глаза и посмотрела на окружающую обстановку. Я увидел большие темные зрачки. Глаза были едва приоткрыты, и белков не было видно совсем, оттого взгляд был довольно странным. «Какого цвета глаза?» — спросила Даша. «Не понять, — говорю, — зеленовато-серые какие-то».

Помню, меня удивил цвет глаз, но из-за освещения и из-за того что Катя, кажется, щурилась, я была не уверенна что правильно его рассмотрела и поэтому переспросила у Андрея.

Небольшое чувство вины за устроенную истерику, впрочем, не помешало нам запротестовать, когда акушерка попыталась перерезать пуповину сразу после появления ребенка на свет. «Ладно, ладно! — неожиданно легко согласились акушерка с медсестрой, — Ишь — грамотные». Я много читал о том, что отцу обычно разрешают собственноручно перерезать пуповину, но как только я попытался прикоснуться к пуповине руками (хотел понять — что имеется в виду под т. н. «пульсацией»), меня тут же осадили: «Куда нестерильными руками!» Очевидно, в нашем роддоме такая услуга не предусмотрена. Вообще, пуповина меня удивила больше всего. На наглядных рисунках, по которым я мог судить раньше, она изображалась такого же цвета, как и весь ребенок — как будто покрытая кожей, но на поверку оказалось, что она состоит из хрящевидной едва прозрачной субстанции желтоватого цвета — примерно, как неокрашенный полиуретан. В месте, где пуповина соединяется с ребенком, есть очень четкая граница между кожей ребенка и поверхностью пуповины. Спустя секунд 15-20 акушерка с медсестрой решили, что «хватит уже ждать, как бы в обратную сторону кровь не пошла», и акушерка сперва наложила на пуповину два специальных пластмассовых зажима, а потом перерезала пуповину между ними — со стороны ребенка остался отросток сантиметров в тридцать.

Как Андрей просил подождать перерезать пуповину помню. Уже после подумала о том, что некоторые носят за ребенком плаценту — аж пока пуповина не отпадет, т.е. ничего в обратную сторону потечь не может…

Я наконец-то вспомнил про фотоаппарат и вышел в «предбанник» родзала, где были сложены наши вещи. Когда я вернулся, как раз отходила плацента. Акушерка не то, чтобы тянула, но держала ее именно за пуповину, так что насколько все было сделано «по уму» осталось для меня неизвестным. Впрочем, все обошлось и тут. Плацента показалась мне очень красивой, а главное большой и какой-то солидной, что ли. Просто становилось жалко, что такой прекрасный орган приходится выбрасывать за ненадобностью. По-видимому, не случайно многие, в том числе травоядные, животные съедают собственную плаценту, и даже китайская кухня, по слухам (http://www.kongord.ru/Index/Screst/sk121-15.htm), не пренебрегает этим продуктом. Пока плацента, сложенная в кювету, лежала на столе, какая-то новая медсестра слила из нее целую пробирку крови. Мне было тогда не до того, чтобы спрашивать, поэтому я решил, что эта кровь нужна для анализов. Но, спустя время, я задумался: что за анализы такие, где требуется полная пробирка? И тут же в памяти всплыли рассказы про охоту за стволовыми клетками, которые якобы содержатся в плацентарной крови. Как бы то ни было, но мне кажется логичным, чтобы целая пробирка (не менее 50 миллилитров) крови досталась, все же, моему ребенку, который ее честно заслужил. Хотя, возможно, в пуповине в любом случае остается какой-то «невырабатываемый остаток». Как бы то ни было, тогда — в родзале — никто мне ничего объяснять не стал, а я не стал спрашивать, чтобы не испортить придирками торжественность момента.

Несмотря на вспышку и искусственное освещение, снимки получились сравнительно неплохие.

Первая фотография моей дочери успела зафиксировать ее синеву, навеивающую ассоциации с персонажами индуистского эпоса, но уже очень хорошо видно, как малышка начинает розоветь. (Чуть позже, когда все разошлись, и я сфоткала Андрея — кривовато, но в целом неплохо)

Выяснилось, что промежность у Даши осталась целой, но внутри влагалища пришлось наложить несколько швов. Этот момент был одним из самых неприятных. Инструменты для этого используются поистине чудовищные: огромная дугообразная игла и что-то, похожее на маленькие плоскогубцы. Благо, на саморассасывающиеся нитки роддом не поскупился. Тут-то и выяснилось — зачем же нужно выбривать половые органы: недобритые волосы серьезно мешают акушерке накладывать швы. Кроме того, поскольку внутри, как я понимаю, все залито кровью, толком увидеть — куда и какой шов наложить — довольно сложно. Тут все зависит от мастерства акушерки и везения. В качестве обезболивающего использовали лидокаин, но, по словам акушерки, на слизистых его нельзя применять, то есть — стенки влагалища шили прямо так — без какой либо анестезии. В общем — как нам и рассказывала знакомая — зашивание разрывов оказалось едва ли не более болезненным процессом, чем собственно роды. В этот момент я и почувствовал, что мне лучше выйти подышать воздухом, чтобы не грохнуться без чувств прямо там — возле стола. То ли это был такой эффект после пережитого напряжения, то ли мне просто не хватало воздуха сквозь марлевую маску — сложно сказать. Я попросил Дашу держаться, вышел в коридор и, сняв маску, присел отдохнуть прямо на подоконник.

Помню, что было неприятно, но слишком больно, вроде, не было. Больше меня волновало то, что прошло уже примерно полчаса и Катя, как мне кажется, начала искать еду. Помочь приложить ее к груди должна была именно акушерка, а она была занята зашиванием и сказала, что сперва надо дошить. Сильной боли не было, я была занята тем, что разглядывала Катю, а она время от времени приподнимала головку и начинала тыкаться личиком в меня. Я знала, что чем раньше приложить ребенка к груди, тем лучше, и слегка расстроилась из-за задержки, а потом еще акушерка ушла руки мыть, и так прошел почти час, прежде чем Кате дали поесть.

Когда я более-менее пришел в себя и вернулся в зал, зашивание подходило к концу, на столе перед Дашей была лужа крови, следы крови были также на сорочке и простыне. Закончив, акушерка заставила Дашу сжать между ногами пластмассовую бутылку со льдом, а потом сделала укол окситоцина внутримышечно (я, конечно, поинтересовался — что это — иначе, по-видимому, объяснять ничего не стали бы). Оказалось, что окситоцин применяется для того, чтобы скорее сокращалась матка — это помогает остановить кровотечение. Тон акушерки не допускал никаких возражений, и мы не стали сопротивляться, решив, что, в любом случае, самое страшное уже позади.

Примерно в этот же момент наш ребенок начал обнаруживать признаки беспокойства. Это было удивительно. Я слышал о таких вещах и даже видел по телевизору, как ребенок нескольких минут от роду ползет к соску, движимый инстинктом. Но то, что такие вещи бывают на самом деле, не мог поверить, пока не увидел. Малышка развернула голову и прямо носом уперлась в кожу матери, а потом стала делать дергающиеся движения, на самом деле продвигаясь куда-то в сторону груди. Все это молча. В конце концов, медсестра с акушеркой помогли ей добраться до соска, и наш ребенок приступил к своему первому приему пищи, за что и был вознагражден со стороны фоторепортеров в моем лице. Помимо по-настоящему полезных советов (например — контроль правильного захвата соска), медперсонал обучил нас уж заодно и вредным, как, например, тому, чтобы прижимать пальцем грудь в районе носа ребенка, «чтобы он мог дышать», чего, как выяснилось (http://breastfeeding.org.ua/help/mother/mastitis.html), делать было не нужно.

Пока ребенок пытался высосать капли молозива, акушерка разложила на пеленальном столике принесенную нами с собой одежду, чтобы нагреть ее. Когда все было готово, оказалось, что ребенок укакался прямо тут же — на животе у мамы. Как говорится — едва дотерпел. Меконий был почти черного цвета и совершенно жидкий. Нам снова сменили простыню, и Дашу обмыли и вытерли. Потом акушерка забрала нашу дочку на пеленальный столик, где протерла ее от следов крови и остальной грязи. Всего ребенок провел на животе у мамы около полутора часов. Никакой смазки, которая, по слухам, должна была бы впитываться постепенно в кожу, у нас не оказалось. Это был еще один признак переношенности. Пуповину отрезали окончательно, оставив около трех сантиметров с таким же пластмассовым зажимом на конце. Ребенок выдержал все это стоически.

Тем временем медсестра принесла электронные весы для младенцев, и нас взвесили. Фотография запечатлела совершенно красное человеческое существо весом в 4 килограмма 120 грамм, мирно сосущее свой кулак. «Ого!» — одновременно воскликнули медсестра с акушеркой. Впрочем, мы с Дашей были к этому готовы — первый раз «ого» Даша услышала еще от оператора УЗИ, когда он замерил длину ступни «плода». Таким образом, у нас был неслабый набор потенциальных проблем: первые роды, большой по акушерским меркам возраст мамы, перенашивание, обвитие и крупный плод. Думается — попади мы в роддом заранее — не миновать бы нам уж если не кесарева, то стимуляции…

Малышка приобрела равномерный красный цвет по всей поверхности. Позже врач в палате объяснила нам, что красный цвет кожи чаще всего бывает именно у крупных детей, и что это пройдет. Пока нас обмеряли (56 см) и одевали, я пытался заснять процесс во всех деталях. Но вот сейчас не могу вспомнить — хоть убей — капали ей что-то в глаза или нет. Судя по тому, какие блики остались на одной из фотографий — успели — но я, похоже, этого не заметил, иначе наверняка спросил бы — что это такое и зачем. Ребенка облачили в шапочку, памперс, рубашку с зашитыми рукавами, ползунки и носочки (прямо поверх ползунков). При этом шапочку, которая была на нас с момента рождения, забрали, а надели все то, что мы принесли с собой. Девочка, еще не подозревающая о том, что ее зовут Катя, не выказала никакого недовольства, а только норовила засунуть в рот кулачок и пососать его еще немножко. К ее запястьям и одной из щиколоток с помощью кусочков бинта привязали куски все той же коричневой клеенки, на каждом из которых было написано наше имя и физиологические параметры.

Потом Дашу заученным приемом переложили на специальную койку на колесиках, туда же уложили Катю, и мы поехали в палату. По пути на меня произвел впечатление специальный лифт — достаточно большой для кушетки-каталки, на котором мы спустились на первый этаж. Нас определили в двухместную палату в каком-то спец. отделении для «опасных» пациентов (инфекционных, без анализов или вообще без обменной карты). По-видимому, это было сделано из-за пресловутого просроченного анализа на ВИЧ, так как наше отношение к прививкам стало понятно только спустя какое-то время.

Т.е. все мои усилия по сдаче анализов во время беременности пропали даром — ведь именно то, что меня положат в «обсервацию» было главной страшилкой врача в поликлинике. И положили меня туда, похоже, в основном, потому, что на том этаже, где я рожала, не было свободных мест. Ну, может быть, конечно, какую-то роль сыграл и просроченный анализ. Но я осталась довольна: во-первых, в 2-местной палате я так и осталась все 4 дня одна, а во-вторых, это был 1-й этаж — все родичи, которые хотели посмотреть на нас, просто подходили к окну и смотрели. Я открывала форточку и общалась с ними без проблем.

В палате оказалось две койки, две тумбочки, раковина с краном, столик для процедур и передвижная железная кроватка для младенца. Последняя оказалась довольно примечательной: небольших размеров, с металлическими перильцами и дном, повернутым на небольшой угол, чтобы голова ребенка оказалась выше, чем ноги. Еще в палате была замечательная, но совершенно бесполезная деталь интерьера: прозрачная перегородка через всю комнату. По-видимому, замысел был в том, что посетители (например — папа) могут допускаться только в узкое пространство между входной дверью и этой перегородкой, чтобы наблюдать свое потомство сквозь стекло. И в палате, и вообще в роддоме было достаточно тепло (Комаровский и Никитины сказали бы излишне тепло) — температуру батарей только на следующий день слегка снизили из-за того, что на улице сильно потеплело.

На самом деле тепло было в моей палате, а во многих других было очень даже прохладно. Это мне санитарки рассказали.

Поскольку своего белья у нас не оказалось, нам постелили больничное. Прокладками Даше пользоваться запретили, а вместо этого выдавали куски старых простыней, пользоваться которыми оказалось чудовищно неудобно. Позже Даша исхитрилась фиксировать эту тряпку между ног, надевая поверх нее трусы, до чего, конечно же, нужно было догадаться с самого начала. Кроме этой импровизированной прокладки под Дашу мы подстилали памперсную пеленку. Все это приходилось довольно часто менять, так как из Даши постоянно вытекала кровь и остальное содержимое сокращающейся матки. Это еще один пункт, который выпал из нашей предродовой подготовки. Мы даже поначалу тревожились и спрашивали — все ли с нами в порядке…

С этими прокладками какая-то ерунда. Во-первых, официально трусы надевать не разрешали совсем — типа надо ходить все время без них, но это абсолютно неосуществимо. Поэтому медсестры этого не требовали, но перед обходом врача трусы надо было обязательно снять — «не дай бог увидит, тогда все пропало». Но обычной прокладкой пользоваться первое время, и правда, было как-то не удобно. Видимо — по уму — нужны какие-то особо мягкие, особо впитывающие специальные прокладки или даже памперсы…

Хотя к нам обещали подселить другую родильницу (так называется роженица сразу после родов), этого так и не произошло до самой выписки. Объяснили это тем, что сразу соседки не нашлось (а может быть, я их смущал), а селить вместе рожениц с большой разницей в дате родов не положено. Несмотря на это, в роддоме в тот момент было достаточно весело. Крики рожениц были отчетливо слышны и в эту ночь, и, особенно, на следующий день. Без дела родильным (родовым? родовспомагательным?) бригадам сидеть явно не приходилось. Вот только что мне пришло в голову, что пики рождаемости должны совпадать с девятимесячным сдвигом после крупных праздников. В нашем случае это было где-то в районе старого Нового года. Что творится через девять месяцев после восьмого марта — трудно вообразить. Меня никто не прогонял, и я остался с Дашей и Катей до самого утра.

На отсутствие внимания со стороны медперсонала мы пожаловаться не можем. Нас последовательно посетили: девушка в белом халате (судя по возрасту — интерн), которая рассказала нам, что можно и нельзя кушать маме (оказалось, что нельзя практически ничего) и как кормить ребенка; другая врач — постарше — осмотрела Дашу, пощупала ее живот и оставила инструкции по послеродовой гигиене; кажется, еще кто-то, рассказавший, какие манипуляции нужно осуществлять с ребенком и как это делается. Когда к утру Даша поднялась с постели, чтобы сходить в туалет, я проводил ее, чтобы чем-нибудь помочь в случае чего (кусок простыни между ногами было удерживать уж очень неудобно). Вернувшись через 5 минут, мы обнаружили еще какого-то специалиста, которая готовилась взять у нашего ребенка кровь из пятки. «Вот те на! — подумал я, — стоит на минуту ребенка оставить, а над ним уже опыты производят». Однако, скрепя сердце, мы позволили взять кровь — ссориться не хотелось. К счастью, катькин крик продолжался недолго — по-видимому, большой трагедии в этом анализе нету. Остальные специалисты приходили уже после того, как я ушел.

Ту еду, которая у нас была с собой (курага, орехи и бананы), девушка-интерн забраковала. Впрочем, Даша все-таки поела немного бананов и орехов, а после я и другие родственники снабжали ее всякими молокопродуктами, мясом, чаем и галетным печеньем. По слухам, где-то в роддоме была и столовая, но проверить это нам как-то в голову не пришло — не столько из опасений, что там кормят несъедобно, сколько из невозможности оставить ребенка на длительное время.

Посещать Дашу было нетрудно. Для этого она в первый же день при врачебном обходе догадалась попросить у врача пропуск для меня. Каким-то образом оказалось, что по этому же пропуску, который представлял собой клочок бумаги ярко-желтого цвета, можно ходить и другим посетителям, так что у Даши в первые же дни побывали ее мама и сестра, которых я разбудил в семь утра своими звонками. В нашем роддоме посещения разрешены до шести вечера, и если пропуск отсутствует (как я понял, положительное решение этого вопроса зависит только от сообразительности родильницы), то пациентку могут вызвать на проходную или просто отнести передачу в палату. Я для посещений обзавелся бумажным халатом, бахилами и маской (в одноразовом варианте все это не шло ни в какое сравнение с тем шикарным халатом, в который меня облачили на родах). Что будет, если этого не иметь — не знаю.

Я предполагала, что Андрея должны бы пускать ко мне т.к. у него были все необходимые справки, но уверенности не было, потому что в связи с разными карантинами время от времени этот доступ запрещают. Поэтому спросила у акушерки, которая принимала роды и зачем-то забегала ко мне утром, как бы это устроить. И она сказала, что надо обратиться к врачу при обходе. Я обратилась и мне выдали бумажку-пропуск. А потом кто-то подсказал, что по этому пропуску может пройти любой из моих посетителей, лишь бы не больше одного человека за раз.

К вечеру дня родов, когда я оказался с моими девушками в палате во второй раз, Катя была все еще ярко-красного цвета, но на следующий день ее кожа заметно порозовела и начала шелушиться на кистях рук и ступнях. Даша регулярно смазывала катькины ручки и ножки маслом (называется, как сейчас помню, «Аленка»). Впрочем, сухость кожи прошла в тот самый момент, когда старая кожа полностью отшелушилась — примерно через неделю.

Конфликта было всего два. Первый связан с кормлением. По-видимому, недовольная количеством молозива, Катя стала проявлять беспокойство — особенно по вечерам. На вторую ночь Даша позвонила мне и сказала, что собирается согласиться на прикорм. Оказалось, что медсестра, которая дежурит ночью в детской комнате, стала требовать или покормить ребенка из бутылки, или успокоить его каким-то образом, потому что, дескать, вокруг тоже люди, которые хотят спать. Я сказал Даше, что раз все так плохо, и ребенок не успокаивается, то я не против. Но на следующий день выяснилось, что этому не суждено было состояться: сперва Даша не нашла эту медсестру в числе бодрствующих, а потом и Катя успокоилась и проспала весь остаток ночи. И хотя в дальнейшем кто-то из медработников высказал Даше страшное предупреждение, что если ребенка не докормить, то он (ужас!) потеряет в весе, больше этим вопросом нас особенно не беспокоили.

Второй конфликт возник, конечно же, по вопросу прививок. Меня при этом не было, а со слов Даши все было так… Сперва появились медработники, ответственные за вакцинацию и выяснили, что мы намерены отказаться от каких-либо прививок. Реакция была, в общем-то, сдержанной. На необходимости прививки от гепатита никто, особенно, не настаивал, но вот насчет БЦЖ возник эксцесс. Даше предложили подписать специальное заявление об отказе и принесли бланк. Это оказалась стандартная форма, совмещающая в себе одновременно заявление об отказе от каждой прививки в отдельности с заявлением о согласии на них. Согласие на прививку, таким образом, тоже документируется — нельзя не отметить, что это довольно предусмотрительно — самого бланка я не видел, но предполагаю, что там вскользь должны упоминаться и побочные действия, чтобы гражданин не жаловался потом, что его не предупреждали. Прежде чем отдать Даше бумагу, девушка, которая ее принесла, предупредила, что «от БЦЖ отказываться нельзя». Даша была подготовлена к такому развитию событий — вплоть до заготовленной распечатки соответствующего приказа министерства здравоохранения (см. http://subscribe.ru/archive/culture.people.newfamily/200702/07192851.html). Но, к своему удивлению, она обнаружила, что бланк формы содержит БЦЖ наряду с остальными прививками, и ничто не говорит о том, что от нее нельзя отказаться, на что Даша и обратила внимание медсестры. Реакция последней была обезоруживающей. Она взяла бланк в руки, убедилась, что имеется коллизия с ее словами и, как ни в чем не бывало, тут же устранила эту коллизию простым зачеркиванием слова «БЦЖ». Даше не оставалось ничего другого, как сказать, что испорченный бланк она подписывать отказывается, и попросить принести ей другой. Последовавшие затем запугивания всеми карами небесными Даша перенесла стойко. Главным пунктом там было то, что нас, дескать, не имеют права выписывать из роддома без прививок, и что придется вместо этого нас перевести в инфекционное отделение какой-то там детской больницы. Когда Даша изложила мне все обстоятельства, я предложил подождать дальнейшего развития событий и посмотреть — как они собираются здорового ребенка упечь в инфекционную больницу. Впрочем, в конце концов, выяснилось, что конфликт на этом исчерпан, и о прозвучавших угрозах никто так и не вспомнил. Я даже не знаю — принесли ли Даше, в итоге, новый бланк формы отказа или нет.

Все было чуть-чуть не так. Я таки подписала бланк с вычеркнутым БЦЖ, сказав, что делать его все равно не дам. Потом меня приходили убалтывать много разных медработников, включая девушку-эпидемиолога которая сама была на 5-м или 6-м месяце беременности и убеждала меня, что сама обязательно будет делать своему ребенку все прививки… Но я настаивала на своем. Именно с этого момента мною явно были недовольны педиатр и медсестра из детской комнаты, которая дежурила в этот день (это она же вечером настаивала на докорме). В конце концов, перед выпиской уже другая дежурная медсестра принесла мне новый бланк со словами «у вас тут какой-то испорченный бланк, напишите, пожалуйста, отказ еще раз».

С первого дня мы стали интересоваться — как долго нас тут собираются продержать. К третьему дню самочувствие у нас продолжало оставаться нормальным, Даша перешла на обычные прокладки, и прошла обследование в УЗИ-лаборатории здесь же — в роддоме. На УЗИ был замечен некий сгусток в матке, который все никак не хочет вытекать, и врач сказал ей, что позже расскажет — что предпринять. Впрочем — по-видимому, он тут же об этом забыл, Даша тоже забыла спросить, так что этому сгустку пришлось впоследствии вытекать без посторонней помощи.

Было еще два пункта, которые роддом смог для нас придумать. Первый — это отсутствие флюорографии — на момент начала беременности Даша уже давно не делала флюорографий, а во время беременности — и подавно, так что роддом потребовал ее сделать незамедлительно. Как можно оставить ребенка, которого кормят по требованию — никого особенно не волновало — вероятно, предполагалось, что мы отдадим его в детскую комнату, где его наконец-то покормят из бутылки. К счастью у тещи оказалась знакомая врач-рентгенолог соседней больницы в двух минутах ходу от роддома. Пока Даша ходила на рентген, с ребенком сидела теща.

Второй пункт — необходимость сдать донорскую кровь. Мы должны были найти человека, который бы сходил на донорский пункт на другом конце города или заплатить 50 гривен (10 долларов). Я был не против сдать кровь, но за эти несколько дней у меня была масса разных дел, в основном связанных с покупкой детских принадлежностей, да, к тому же, я забыл дома паспорт, так что я посчитал за благо заплатить 50 гривен. Разумеется — все это оформлялось как благотворительный взнос, и можно было поругаться, но настроение было совершенно неконфликтное, так что ругаться мы не стали. Это был четвертый день нашего пребывания в роддоме. Я привез одеяло, расплатился за донорство и помог Даше упаковать вещи. Нас выписывали.

Кстати, при выписке Катю должны были еще раз замерять и взвесить, но никто этого не сделал, а написали отфонарную цифру в бумагу, которую нам выдали. И позднее, когда оказалось, что мы не добираем вес, этот вес считали от этой самой совершенно недостоверной цифры, и это добавило нам лишних переживаний.

Несмотря на то, что я все это время был рядом с Дашей и ребенком, меня и остальных родственников попросили выйти через вход для посетителей и встречать маму у парадного входа (используемого, что и понятно, в основном в качестве выхода, так как санпропускник имеет свой отдельный вход). Пока Даша выписывалась и получала документы, Катю в первый и единственный раз в жизни запеленали с ног до головы, после чего обернули в принесенное мной одеяло. В эти пол-часа мы с тещей и ее сестрой вызвали такси и развлекались, фотографируясь на фоне крыльца. В этот момент я узнал от дашиной тети, что врачу, который выносит ребенка из роддома, положено подарить шоколадные конфеты (традиция такая, хотя в наше время молодые люди лучше знают традиции похорон, что и понятно). Ни шоколадных конфет, ни даже цветов у меня с собой не оказалось, но врач эта оказалась хорошей знакомой тети, так что мы передали ей конфеты позже. Сама она, конечно, никаких конфет требовать не стала, а только произнесла короткую торжественную речь, вручила ребенка (уже не помню — мне или Даше), мы сфотографировались на крыльце еще раз и покинули шестой роддом.

В ночь родов акушерка, прощаясь с нами, пожелала нам вернуться к ним еще раз — теперь уже с мальчиком. Что могу сказать? Я такого варианта не исключаю. В конце концов — от добра добра не ищут, а роддом оказался вполне приемлемым и в меру навязчивым. Вот только необходимость обсудить детали заблаговременно склоняет меня к тому, чтобы предварительно договориться с врачом.