С.Н. Кривенко. Газетное дело и газетные люди

Несмотря на цензурные и разные другие неблагоприятные условия, газетное дело у нас замечательно быстро растет и разви­вается. Число столичных и в особенности провинциальных газет с каждым годом увеличивается, потому что увеличивается число читателей и растет спрос на газеты, в особенности на газеты де­шевые.

Все это указывает на прилив совершенно нового читателя, который прежде газетами «не занимался». Сообразно с этим и газеты начали дифференцироваться на большую и так называе­мую малую прессу. Пяти- и четырехрублевые газеты приспосаб­ливаются уже на всякую потребу, стараясь больше всего о разно­образии содержания, а специально уличные листки с их совер­шенно особой разухабистостью, сенсационными заглавиями, описанием убийств и уголовными романами имеют в виду город­скую полуинтеллигенцию, до приказчиков, швейцаров и двор­ников включительно.

Несмотря на недостаточное число школ, рост читателя не­сомненен, и несомненно также, что газета становится все более и более предметом насущной потребности не одних только бога­тых классов и интеллигенции, но и простого народа.

Вообще эволюция газетного дела во многих отношениях чрез­вычайно интересна и заслуживала бы не такой небольшой ста­тейки общего характера, какую я пишу, а более обстоятельного исследования. Тут представляют интерес и читатель, приспосаб­ливающийся к газетному чтению и начинающий требовать извест­ного материала, и само издательство с его спешными процесса­ми и значительным материальным риском, и газетные люди с их характерными особенностями и т.д. В газетном деле, например, гораздо ярче, чем в других областях, выразился процесс капита­лизации нашей литературы. В то время как одна группа экономи­стов доказывала, что этот процесс охватывает все больше и боль­ше нашу народную жизнь и все экономические отношения, а другая возражала против этого, указывая, что капитализм насаж­дается у нас в значительной степени искусственно, в области наиболее близкой к нам, — наше газетное, журнальное и книж­ное издательство все более и более капитализировалось. Тут все условия были налицо: значительный и все более возраставший интеллигентный пролетариат, нуждавшийся в заработке, значи­тельный и все увеличивавшийся спрос на печатное слово и близ­кий внутренний рынок, который также с каждым годом все рас­ширялся. Теперь сами могут издавать свои произведения только авторы книг и брошюр, но и то далеко не все, вследствие необ­ходимости затрат на издание и значительности комиссионных скидок, которых требуют книготорговцы (прежняя 20-процент­ная скидка теперь поднялась до 40% и более); издавать же такое периодическое издание, как ежедневная газета, совсем нельзя без более или менее значительного капитала.

Можно поистине удивляться росту литературных гонораров за последние десять лет. Впереди всех идут некоторые беллетристы и фельетонисты. Лишь недавно мы видели в одной провинциальной газете почтительный расчет, что одному современному беллетри­сту за проданную им оптом какую-то вещь пришлось по 1500 р. за лист. Снилось ли что-нибудь подобное не только нуждавшемуся всю жизнь Достоевскому, но даже и получавшему хорошие гоно­рары Тургеневу и другим прежним писателям? С беллетристами идут голова в голову и некоторые фельетонисты, и еще неизвест­но, кто побьет рекорд. Правда, таких гонораров немного, а гоно­рары остальных работников остаются на прежнем уровне или поднялись весьма мало; но рядом с прежними пятачками мы видим платы в 20-30 коп.

. Объявления представляют несомненно очень важную ста­тью газетного дохода. Передо мной лежит брошюра г. Дигаммы «Зло нашей прессы», где автор высчитывает, что «Новое время» ежегодно «дерет с трудящейся бедноты» 130.291 р., с покойников 11.556 руб., с казны и общественных учреждений 378.144 р. и с остальных 462.664 руб., а всего «1.082.665 р. в год». Помнится, г. Суворин доказывал, что объявления выгодны только до известного предела, а затем начинают будто бы не окупать стоимости бумаги и обращаются в убыток. Допуская возможность подобного убытка, при известном количестве экземпляров газеты и данной таксе за объявления, я полагаю в то же время, что по воле изда­теля, приближаясь к этому рубежу, или приостановить дальней­ший прием объявлений, или повысить таксу, что издатели и де­лают. Но в данном случае дело не в этом, а в том, что новая газета не может в первый же год рассчитывать на такое количество плат­ных объявлений, какое могло бы составить существенную доход­ную статью, а потому довольствуется обыкновенно объявления­ми, печатаемыми со значительной скидкой и иной раз совсем бесплатно (в видах привлечения платных объявлений),, да объяв­лениями обменными с провинциальными газетами. Такого рода объявления, конечно, приносят только убыток. Я помню расчет покойного Д. К. Гирса для газеты «Русская правда» в 80-х годах: он полагал, что газету можно начинать с 40—50 тыс. руб. Приблизи­тельно с такою же или даже меньшею суммой начинались в то время и другие газеты. Теперь не то: теперь считается рискован­ным приступать к большой газете, не имея 200—300 тыс. руб., да и этого может оказаться недостаточно. Одним словом, газеты ста­новятся чисто капиталистическими предприятиями и требуют не меньших сумм, чем заводы и мануфактуры.

У нас в печати не раз встречались описания больших амери­канских газетных фабрик с их огромными собственными дома­ми, громадными типографиями и блестящей редакционной об­становкой; но, к сожалению, не было еще описания нашей круп­ной газетно-издательской промышленности, а между тем такие фабрики у нас есть, и число их обещает все больше и больше увеличиваться.

Капитализация литературы имеет немало отрицательных сто­рон, так что даже и на то хорошее, что при этом делается, ло­жится какая-то особая тень сомнения или же прямо накладывает­ся коммерческое клеймо. Так, например, Маркс, покойный из­датель «Нивы», сделал очень хорошее дело: издал по очень дешевой цене целый ряд русских классиков и сделал таким образом их доступными широкому кругу читателей; но при этом он предварительно скупил у самих авторов или их наследников авторские права на изданные произведения и обратил их в личную соб­ственность; а при таком условии правопреемники его вольны ог­раничиться изданным количеством экземпляров и новых изданий либо совсем не делать, либо приступить к ним лишь тогда, когда их личный издательский интерес опять совпадет с обществен­ным, т.е.

А особенно неприятно в нашем новом газетном обиходе то, что большинство газет начинает все меньше и меньше придавать значение высшей литературной стороне дела — внутреннему идей­ному содержанию и последовательности убеждений (чем так до­рожат журналы), отдавая предпочтение газетной бойкости, так называемой злободневности, стремлению угодить публике и т.п., чисто практическим целям и соображениям.

Газеты у нас читаются или, вернее, просматриваются по боль­шей части на лету, между чаем и утренними делами, и главным образом для того, чтобы стоять в курсе дня. Прежде всего читатель ищет телеграмм или покойников, затем заглядывает в действия или распоряжения правительства, потом просматривает хронику и заголовки статей и отделов. Чтобы не пропустить какого-нибудь «белого слона», т.е. чего-нибудь выдающегося, сенсационного, о чем будут говорить.

Газетный писатель также человек совсем особый, если не по темпераменту и складу ума, то по свойству самого дела, которо­му служит, и по привычке к нему. С развитием железных дорог, телеграфов, телефонов и прочего, сфера человеческих сношений расширяется и вместе с тем ускоряется темп жизни. Тут долго думать и раздумывать нельзя, некогда наводить справки и по Гоголевски несколько раз исправлять слог. Статьи пишутся и посы­лаются в типографию буквально с непросохшими еще чернилами. Театральные отчеты, ночные телеграммы и некоторые репортер­ские заметки сдаются иногда во 2-ом или даже в 3-ем часу ночи, а газете к 5 часам нужно уже быть готовой, то есть нужно успеть все это набрать, дать просмотреть корректору, послать редактору, сделать исправления, поставить на место в готовящуюся полосу и сверстать ее, сделать с нее несколько оттисков и опять дать их просмотреть корректору и ночному дежурному по редакции (для подписи), причем могут быть новые поправки, затем, нужно сде­лать и отлить с полосы стереотип и потом уже, наконец, присту­пить к печатанию. Когда же тут думать о какой-нибудь запятой, неудачной фразе или небольшой (а может быть и очень большой) неточности. Вместе с навыком быстро работать понемногу и незаметно образуется привычка небрежно относиться к работе и к печатному слову вообще. Отношение это становится все более и более ремесленным, когда работник интересуется не столько ка­чеством, сколько количеством работы. Играет при этом очень боль­шую роль также состав газетных работников, среди которых лю­дей по призванию, знающих и образованных, сравнительно го­раздо меньше, чем людей случайных, которые смотрят на газетную работу, главным образом, как на источник заработка.

Репортаж — это один из труднейших и неприятнейших газет­ных вопросов. Без репортерских сведений нельзя обойтись, а по­добрать безупречный контингент репортеров чрезвычайно трудно. В репортерском деле сомнительные элементы, к сожалению, преобладают над порядочными, а последние оказываются недоста­точно опытными и юркими. Многие, вероятно, помнят бывший несколько лет тому назад случай, когда из Петербурга были выс­ланы несколько человек репортеров за взятки в летних театрах и садах, но, само собой разумеется, и в данном случае, как в дру­гих, подобная административная мера зла не прекратила.

Репортеры в газете — это нечто вроде разведочной команды, за которою нужно смотреть в оба, чтобы не попасть в какой-нибудь самый неприятный просак. И подводят по большей части газету не столько плохие, сколько порядочные люди — своим легковерием, поспешностью, недостаточною обстоятельностью, незнанием предмета и т.п. Отчеты о лекциях и заседаниях так на­зываемых ученых обществ сплошь и рядом так передаются, что лекторы и докладчики не узнают того, что говорили. Некоторые репортеры так наловчились писать, что вы не сразу узнаете, что пишет человек, совершенно не знающий вопроса, о котором пишет. Прежде чем писать, он прислушивается к тому, что гово­рят, спросит кого-либо из знающих людей, и выходит нечто по­хожее на действительность, а затем, для пущей убедительности, блещет латынью.

Вообще то, что приносят даже самые добросовестные репор­теры, нуждается во внимательной проверке. В собираемых при та­ких условиях сведениях бывает столько лишнего и сомнительно­го, что редакции оказываются вынужденными некоторые сооб­щения значительно сокращать, а другие совсем выбрасывать, к великому огорчению собирателя, для которого каждая строка до­рога.

Репортерский заработок для начинающего добросовестного человека — очень горек, пока он не напрактикуется и не научит­ся даже самого о. Иоанна Кронштадтского превращать в строчки. Строки в газетном деле играют весьма большую роль. К ним чув­ствуют слабость не только злополучные репортеры, но и передо­вики, и хроникеры, и фельетонисты, и даже беллетристы. Обра­тите внимание, какое распространение получила теперь красная строка и сколько расплодилось писателей, которые не только каж­дое предложение, но и чуть ли не каждое междометие и предлог пишут с красной строки, сопровождая их многоточиями. Тут со стороны самой пишущей братии как нельзя нагляднее сказывает­ся чисто товарное отношение к своей работе. Процесс капитали­зации крестьянской жизни и хозяйства, о котором спорила ин­теллигенция, не только еще не выразился, но, вероятно, и не так скоро еще выразится с такою рельефностью и полнотою, как процесс капитализации литературы. Если тут и происходит неко­торая смесь и недостаточная определенность положений (вроде того, например, что в то время, как известные группы интелли­генции, по источникам существования и характеру заработка, соприкасаются с четвертым сословием, в преобладающем своем большинстве наша интеллигенция — и по источникам существования, и по привычкам, и по образу жизни — ближе всего подхо­дит к третьему сословию), то сущность дела от этого не изменяет­ся: литературный труд остается сдельной, поштучной или поден­ной работой, а литературное произведение — товаром. Так начинают смотреть на дело не только издатели, но и авторы.

Следует сказать несколько слов еще об одном явлении, также весьма характерном для газетного дела. Только что указанное от­ношение самой пишущей братии к печатному слову, которое чув­ствуется читателем в оттенках мысли и между строк, как и вся вообще экономическая и литературная постановка газетного дела, не могут внушать к себе необходимого уважения. И газеты и газет­ные люди, в большинстве случаев, действительно, не пользуют­ся таким общественным уважением, каким должны были бы пользоваться. В этом отношении чрезвычайно интересно было бы сравнить читательские письма, которые пишутся в журналы и газеты. Писем этих очень много, их пишут по разным поводам как культурные, так и простые, еле грамотные люди, и мне кажется, что и в поводах и в самом тоне этих писем есть значительная разница. Вот, например, какое грубое и развязное письмо было недавно получено одной петербургской газетой: «М. г.г. редакто­ры! Газета ваша все подъезжает под земских начальников и хочет их обремизить. И то не так, и другое не так. А по нашему: не тваво ума это дело. Коли они заведены и поставлены, то не смеешь рассуждать. Я городской мещанин, но живу всегда в деревне по коммерческой части и могу засвидетельствовать хоть под прися­гой, что мы свет Божий увидели с тех пор, как стали земские начальники. В деревнях стало тихо, есть кому пожаловаться и есть кому взыскать. А по вашему это не хорошо. А кулаком по языку за это хочешь? Прямо по харе» и т.п.

Журналы, насколько мне известно, таких грубых писем не получают. Хотя там другой читатель, но я думаю, что и столь раз­вязный «мещанин» не во всякое место пошлет такое письмо. Воп­рос об отношении читателя к газетам очень важен, гораздо важ­нее, чем, может быть, покажется с первого взгляда. Неуважи­тельное отношение началось не со вчерашнего дня и к большинству наших газет, в особенности вновь возникающих, совершенно не заслуженно. Этому предшествовал многолетний горький опыт и целый длинный ряд самых невозможных положений, в каких на­ходилась наша периодическая печать.

Вспомните наших первых газетчиков, вроде Булгарина и Гре­ча, наши епархиальные и губернские ведомости с их неофици­альным отделом, наших официозов в западном крае, вспомните целый ряд газет, вроде «Вести», «Берега», «Минуты», «Светочи» и т.д., целый ряд изданий, получивших прямые или косвенные (в виде газетных объявлений) субсидии, вспомните знаменитые щедринские газеты «Чего изволите» и «Красу Демидрона» с их девизом — «можно не соглашаться, но должно признаться» и с их корреспондентами и сотрудниками — Подхалимовыми, Тряпич-киными и т.д.; вспомните, наконец, как недавно еще газеты раз­решалось издавать только совершенно особого рода «патриотам» и как профессора и настоящие писатели в редакторском звании не утверждались, а ростовщики, ломбардные деятели и даже чи­новники сыскного отделения утверждались. Разве при таких усло­виях могло создаться уважение к печатному слову? Нужно поис­тине удивляться, что наша печать сохранила еще душу живу и ту долю порядочности, какою отличается большая часть газет. Про­цесс капитализации литературы также нельзя считать моментом безусловно благоприятным в этом отношении. Капиталист преж­де всего видит в газете деловое предприятие или орудие для под­держания других своих дел и может, конечно, оказывать извест­ное давление на независимые мысли. Сообразно с этим и извес­тная часть читателей начинает видеть в газете прежде всего коммерческое предприятие, а в пишущей братии — наемников, которые, как мельницы, сегодня могут вертеться в одну сторо­ну, а завтра в другую, которые, обличая какую-нибудь неправ­ду, на самом деле имеют в виду нечто другое или сводят личные счеты и которых всегда можно купить. Отсюда гонение на корреспондентов и других представителей печати, несмотря на то, что когда дело доходит до сути, то разве только в редких, ис­ключительных случаях печать оказывается неправой. Трудно со всем этим бороться, но бороться необходимо, и газетные работ­ники должны вести эту борьбу, ни на одну минуту не забывая завещания Салтыкова относительно высокого значения «писатель­ского звания».