Тендряков Владимир - Охота - Страница 14

против своего желания, вначале стыдился,потом уверовал: если принимает народ, то в самом деле, должно быть, хорош.И что стоят его выступления на многочисленных собраниях, когда он говоритне то, что чувствует, а то, что от него ждут. Он поступает не так, как счи-тает нужным, - приспособляется. Не хозяин положения, не хозяин себе, и все,что он делает, завтра будет погребено под новым наслоением столь же незна-чительных дел. Он временщик и творит временное.И, как всегда, от мутной безнадежности потянуло куда-то, к кому-то,нет, не к тем, кто способен помочь - этого никто не может, - способен по-нять.И он заторопился, заранее страдая от того, что могут окликнуть, задер-жать, что на лестнице, возможно, встретятся знакомые, придется здороваться,говорить о пустяках и прятать, прятать голодное выражение лица.

Дощатые забегаловки и пивные ларьки, где продавали водку в розлив,открывались поздно, и алчущие сбивались к гастрономическим магазинам. Рых-лые, с темными воспаленными физиономиями, с ухватками службистов - делови-тые завсегдатаи-алкаши; не завсегдатаи - просто желающие "поправиться", бо-лезненно зябнущие после вчерашнего перепоя; свихнувшиеся папаши хороших се-мейств, прячущие в поднятые воротники пальто истомленно-брезгливые лица;рабочие, еще не ставшие подонками; подонки, еще но свалившиеся под свойпоследний забор, - разнообразен состав тех, кто не может начать день гряду-щий без ста пятидесяти граммов. Среди них бывали люди, которыми гордитсяРоссия.Навстречу Фадееву сразу же качнулся мужчина в расхлюстанном без пуго-виц полупальто, с физиономией, состоящей из мешочков, складочек и ржавойщетины.- Башашкиным будешь?Башашкин - недавно вошедший в известность футболист, т р е т и й но-мер в защите. И член ЦК, глава советских писателей Александр Фадеев согла-сился стать "Башашкиным". Раньше Фадеева к ржавомордому примкнул парень-ра-бочий с волевой челюстью и виновато увиливающими от прямого взгляда зрачка-ми, начинающий алкоголик, еще сохранивший пока способность стыдиться самогосебя.Через пять минут они сидели на скамейке в истоптанном скверике, истоводелили водку из зеленой поллитровки в граненый стакан, заблаговременно при-пасенный ржавомордым. Стакан был один, пили по очереди:- Будьте здоровы!От всего сердца, почти влюбленно.Фадеев сразу же послал за второй бутылкой. И, опрокинув по второй, онзаговорил, что жизнь становится "сквозно бессовестной". Говорил Фадеев сфадеевской искренней силой, которая пьянила самых трезвых, искушенных дела-ла сентиментальными. Два случайных алкоголика - старый и молодой - слушалиего, не понимали, но верили каждому звуку. Молодой не выдержал и восклик-нул:- Мать честна! Живешь среди свиней да вдруг наскочишь - какие люди бы-вают на свете!Этого полупьяного признания было достаточно, - Фадеев поднялся и пот-ребовал:- Пошли!Они продолжали в грязном, дымном ресторане Павелецкого вокзала. Тамсвалился старый алкаш и вместо него подхвачен какой-то командированный. Иуже кончились возвышенные речи, были только излияния:- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?Его любили и уважали здесь не за то, что знаменитый писатель, высоко-поставленное лицо, просто так - "за натуру".А в Правлении Союза легкий переполох: латиноамериканца должен прини-мать кто-то другой. И обзванивали членов секретариата: "Александр Александ-рович болен. Александр Александрович сегодня не может присутствовать. Изавтра навряд ли. "У Павелецкого вокзала они взяли такси и поехали за город, в Переделки-но.- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?Латиноамериканский писатель счел своим долгом вежливо осведомиться:какая болезнь свалила господина Фадеева? Ему любезно и скупо ответили:"Сердечная недостаточность". Совещание секретариата решили не откладывать.Жизнь продолжала течь по своему руслу.А Фадеев выбросился из этой мутной реки на счастливый остров:- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?Так могло тянуться несколько дней, недель, целый месяц - в сплошномугаре любви и уважения.

Рано ли поздно угар проходит, надо снова окунаться в мутный поток не-оскудевающей жизни, обессиленно отдаваться течению.И телефонный звонок из Отдела культуры ЦК партии уже сторожил его:- Александр Александрович, тут нужно бы уяснить нам с вами. Не выбе-рете ли время. В высшем органе партии сидят вовсе не враждебные Фадееву люди. Фадеевадискредитирует сейчас малое - странное заступничество за Искина. Всем из-вестно, что Искин друг и единомышленник Вейсаха, Вейсах осужден самим Фаде-евым, так в чем же дело. - Александр Александрович, вы должны отмежеваться. и решительно!А если он этого не захочет?!Снова беги и выбрасывайся на счастливый берег?Все равно рано или поздно приплывешь к тому же месту, откуда выбрасы-вался. Ты человек государственный, сам себе не принадлежишь.

Под дубовыми сводами тесного зала вновь собрались литераторы Москвы,прославленные и безвестные, пережившие самих себя и еще совсем незрелаямелкота, вроде нас, студентов литинститута, сумевших просочиться в этот вы-сокий ареопаг.Фадеев сидел на председательском месте, во главе президиума, расправивширокие плечи, с высоко поднятой головой - величественный без спесивости,суровый без насупленности - вождь, не утративший демократической простоты.Мягкая седина, обрамлявшая красивый лоб, оттенялась строгим мраком парадно-го костюма, застенчиво искрилась блестка лауреатской медали на лацкане.А собрание шло, как всегда, - возбужденно до неистовости. Выступающиепотрясали кулаками над трибуной, а из зала неслись вопли: "Позор! Позор!!"И по обычаю требовали - на трибуну! На лобное место! Чтобы лицезреть!Чтоб наслаждаться! Юлий Искин, сутулящийся под тяжестью головы, с несолид-ным носом ястребенка, еще не созревшего до хищника, мертвенно-бл