ДЖОН ФАУЛЗ И РОССИЙСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

Ему, например, было достаточно одного предложения, чтобы поставить точку в бесконечном споре о том является ли Россия Европой. Он вводит понятие "мега-европейский писатель", означающее принадлежность последнего к Западу - "Европа плюс Америка плюс Россия плюс все те страны, где культура является по существу европейской"К сожалению, приходитс\я пользоватьс\я этим неидеальным изданием книги, в котором, как видно из сноски выше, обозначение жанра вызывает изумление. Английска\я верси\я: John Fowles, Wormholes. Jonathan Cape, 1998.")'> 4 .

Эта уверенность, видимо, основана на знании русской классической литературы. Тем более, что последняя - чего мы до сих пор до конца не осознали - во многом порождение любимой этим англичанином французской культуры. Российская аристократия первой трети 19 века, говорившая на французском и читавшая французскую литературу, порождала тем самым "вторичную" бытовую культуру, которая служила площадкой для взлета великих русских классиков, в том числе Чехова, к которому Фаулз "нежно привязан" 5 . Для низших социальных слоев французский язык был своеобразным символом приобщения к высшим кругам, о чем свидетельствует комический персонаж гоголевской "Женитьбы", которого в невесте интересует лишь одно - знает ли она по-французски? Таким же паролем, сигнализирующим ровесникам: "я отношусь к субэлите", было в 1970-е годы знание британской рок-музыки. Принадлежность к посвященным кодировалась, конечно же, и в прическах, одежде, жаргоне, для продвинутой субэлиты - в знании английского.

Фаулз, как и положено классику, не увидел в битломании ничего, кроме усиливающегося инфантилизма общества и феминизации поколения 6 . Эссе "Собирайтесь вместе, о вы, старлетки" (1965) - вроде бы ностальгия по традиционным взаимоотношениям полов. На самом же деле, рассматривая роль женщины в обществах, различающихся между собой исторически, географически и культурно, он выступает против взгляда на противоположный пол лишь как источник наслаждения. То есть по существу разделяет феминистский взгляд.

В оценке сексуальной революции 1960-х, Джон Фаулз на удивление близорук. Социальную причину происходящего он видит во "всеобщем упадке религиозной веры". Однако, гедонизм, о котором пишет автор - порождение философии протестантизма, направленной на получение всего, что тебе причитается, на Земле. Не случайно в нашей православной стране, ставшей первой в мире атеистической державой, секса как не было так и нет. Во всяком случае, если группа голых парней и девок соберется вместе, никто это революцией не назовет. Пуританская мораль викторианской Англии, глубочайшим знатоком которой является Фаулз, до поры сдерживала социальный взрыв, но он был неизбежен. Просчет англичанина через весьма приличный отрезок времени повторит американец - Патрик Бьюкенен, который в своей книге "Смерть Запада" оценивает молодежные бунты 1960-х годов, как источник социально-политических бед современной Америки 7 . Именно они привели к демографической катастрофе, которая грозит естественным вымиранием групп населения, составляющих национально-культурный костяк западной цивилизации. В следствии он тоже видит причину.

Во-вторых, падением нравов мы обязаны фрейдизму, вызвавшему, по мнению Фаулза, "революцию в сексуальном самовосприятии и в сексуальных нравах" 8 . И опять пальцем в небо. То, что во всех общественных бедах виноват Зигмунд Фрейд - это ясно. Но, с другой стороны, не будь эпохи Просвещения и распространения позитивизма, исключающего участие высших сил в человеческих делах, может быть не было бы ни его, ни идеологии "Flower power" в США 1967 года. Фундамент христианской цивилизации на Западе стал размываться задолго до строительства студенческих баррикад 1968 года.

Стремление к неувядающей молодости, в том числе и через знакомство с юными созданиями, всегда было свойственно человечеству. Странно, что Фаулз связывает его лишь с текущим историческим моментом. Писатель, родившийся в 1926 году, в середине 1960-х подходил к своему сорокалетию; и желание зрелого мужчины видеть гармонию в интеллектуальных и сексуальных взаимоотношениях полов, в общем, понятно. Модели такого рода взаимоотношений, существовавшие в гендерной истории человечества, он и противопоставляет тому, что с грустью наблюдает вокруг себя. Но если учесть, что интеллектуальные услуги в моделях, им рассматриваемых - будем называть вещи своими именами - оказывали проститутки, то так ли уж далёк этот идеал от современной действительности? Складывается впечатление, что помимо своей воли Фаулз все же пошел на поводу у Фрейда.

Другое дело статьи, в которых писатель стоит на твердой почве эмпирических наблюдений - здесь ему нет равных. Прежде всего это касается эссе "Быть англичанином, а не британцем" (1964). Оно интересно тонким анализом английского самосознания, основанном на знании изнутри национального характера. Кроме того, знакомому с предметом известно то, какую роль в исследовании этой темы играют французские мэтры постструктурализма. Ни одна серьезная работа не обходится без ссылок на Деррида, Лакана, Барта, не говоря уж про Фуко. Писатель категорически отказывается от услуг этих философов. Приписывая это направление французской мысли "мерзостному тевтонскому влиянию" он в одном из поздних эссе честно признается в непонимании их теорий и своей приверженности предшествующей французской традиции, для которой были характерны "солнечная прозрачность, остроумие и элегантность" 9 . Анализ Фаулза, таким образом - это, не только географически, но и философски взгляд с той стороны Ла-Манша.

Цитата 2: