Режиссер года 2015: Константин Богомолов

Смокинг из шерст­и с атласными деталями, хлопковая рубашка, галстук-бабочка из шелка, кожаные ботинки, все Dior Homme.

Спектакли Константина Богомолова в последние годы поднимают вокруг себя столько шума, что даже в сознании тех, кто не видел его постановок, это имя проходит под рубрикой «скандал и провокация». Что совершенно не мешает Богомолову ставить в лучших театрах в Москве и за ее пределами, а за «Бориса Годунова» в «Ленкоме» и «Юбилей ювелира» в МХТ стать «Режиссером года» по версии GQ.

GQ: Константин, ответьте как на духу, вам нравится раздражать людей?

БОГОМОЛОВ: Да, нравится.

Вы же филолог по образованию. Если пользоваться современным русским нелитературным языком, можно сказать, что вы любите троллить?

Можно и так. Некое состояние покоя или нетронутости вызывает раздражение.

У кого?

У меня. Я предполагаю, что это раздражение естественно не только для меня, но в принципе для человеческой природы. Состояние невинности вызывает желание эту невинность порушить, что-то изменить. Можно это назвать словом «троллить» или «раздражать».

На чем основано это желание?

Это вполне естественное свойство человеческой природы – разрушение. Это тоже форма созидания. Есть люди, которые и в культуре, и в жизни занимаются сносом предыдущих построек.

До основанья – а затем?

До основания можно измельчить, а можно из осколков сложить что-то новое. Разрушение – важная вещь. Восприяти­е людей зашорено, забетонированы дырки, в которые должна проходить информация. Эти дырки нужно пробить, чтобы дать доступ новому. Надо сначала уничтожить сложившиеся у человека структуры восприятия.

На кого именно направлен ваш таран?

Моя сверхзадача – находить такие зоны стабильности в любом человеке, который приходит в зал. Темные комнаты, куда он не пускает.

Например, секс?

Не обязательно. Мы можем быть сколь угодно свободными, но в какой-то момент каждый скажет: так, а вот это не троньте, над этим шутить ни-ни. Такие зоны есть у каждого человека.

И у вас?

Конечно. Я, например, воспринял спектакль Кшиштофа Варликовского «(А)поллония» как дико антисемитский. Меня потом долго убеждали, что это не что иное, как провокация, потому что режиссер спектакля – еврей, гей, ­абсолютно свободный человек мира. Осознание этого расширило мои границы понимания театра. Ведь и моя задача в том, чтобы человека, пришедшего в зал, как-то задеть, зацепить, поцарапать. Могу в качестве примера привести «Идеального мужа», который был воспринят многими эстетами как очень примитивное, туповато-­агрессивное, наглое зрелище. Я замаялся объяснять, что это тоже троллинг. Его примитивность намеренная, она должна раздражать эстета и интеллектуала. Так тебе и надо, эстет, раздражайся.

«Так тебе и надо, эстет, раздражайся».

Все, что вы говорите, входит в вашу концепцию презрения к залу?

Презрение дает актеру власть над залом. Тот факт, что люди заплатили за билет, вселяет в них уверенность, что все делается для них, что актеры и спектакль обязательно должны им нравиться, угождать им. Это неправильно. Важно транслировать в зал энергию полной независимости и превосходства. Ее можно грубо сформулировать как энергию презрения. На самом деле это более сложная вещь.

Вам не кажется, что использование энергии презрения может в итоге выйти боком, потому что все больше находится людей, готовых пойти дальше, чем плевки в соцсетях?

В смысле оно может вызвать ответную физическую реакцию? На здоровье! Только эти люди, готовые перейти к активным действиям, должны понимать, что и я могу полить их чем-нибудь со сцены. Если уж нарушать Уголовный кодекс, то сообща.

Кроме обыкновенной театральной публики, которую вы раздражаете, есть и более могущественная – чиновники или журналисты вроде Дмитрия Киселева, в программе которого был сюжет про ваши спектакли. Вы наверняка оказывались на тусовках вместе с ними. Что они вам говорят в глаза?

Я держусь далеко от этих людей. Знаю, что они приходят ко мне на спектакли. Могу с ними поздороваться разве что. Общение ради поддержания знакомства с влиятельным человеком – такого я избегаю категорически. Я вообще очень необщительный. У меня не так много друзей. Мне вполне хватает общения в ­театре.

Когда вы ставите сцены из жизни людей власти или, например, бандитов, откуда берете материал? У вас есть консультанты?

Я не верю в опыт. Все определяется не им, а степенью чувствительности. Человек может прожить всю жизнь запертым в квартире, обложенным книжками – и иметь гораздо больше опыта, чем полярник или путешественник. Человеку с воображением книги прекрасно заменяют весь жизненный опыт. Даже если ты просто увидел человека: в телевизоре, на тусовке, как он разговаривает, жестикулирует, – дальше воображение дорисовывает всю картину его жизни.

Вы не думали о том, чтобы осторожнее обращаться с темой политики?

Я же делаю не политический или социальный театр. Мои спектакли про эстетику, а не про политику. Я очень люблю, когда восьмисотместный зал забит до отказа. Мне нравится, что мои спектакли хорошо продаются. И я понимаю, что для того, чтобы зал заполнялся, я должен использовать приманку: социальность, политику и провокацию. Мне интересно изучать, как удержать внимание восьмисот человек. Театр ведь архаичное искусство, очень трудно в сегодняшних ритмах завлечь человека в зал, где удерживать его несколько часов в неудобном, поганом кресле смотрящим на каких-то людей, которые ходят по сцене и произносят чеховские тексты. Это отпугивает многих. Я сам ненавижу театр. Нигде больше так не ощущается бессмысленность времяпрепровождения, как тут. Мне очень интересен процесс, когда театр из занудства превращается во что-то интересное. И уверяю вас, это происходит не из-за политики, а из-за эстетики.

«Мне нравится, что мои спектакли хорошо продаются. И я понимаю, что для того, чтобы зал заполнялся, я должен использовать приманку: социальность, политику и провокацию».